Взгляд	13/10/2008

Несоветский человек

Александр Вергелис

Как-то неловко в этом признаться, но думалось там главным образом о его внешности. И уж потом - о судьбе, о творчестве, о влиянии на советскую интеллигенцию, о роли и месте в культуре, так сказать... Там - это на выставке в Фонтанном доме, приуроченной к 90-летию Александра Галича.

Что остается от поэта и может стать музейным экспонатом? Автографы, машинописные страницы, книги - самиздатские и выходившие в разное время по обе стороны железного занавеса. Магнитофон "Яуза", пишущая машинка "Эрика" - свидетели и соучастники, а не просто атрибуты времени. Голос - записанный когда-то на магнитофонную ленту и впоследствии оцифрованный. И конечно, фотографии...

На детских фото - Маленький Принц (отец его при этом напоминает молодого Мандельштама). На одном послевоенном снимке - вылитый профиль Николаса Кейджа. Но это всё - наброски, эскизы к будущему портрету. Поздний, классический Галич - это Сальвадор Дали, Тонино Гуэрра и еще кто-то до боли знакомый. С годами в его наружности появляется что-то испанское, итальянское, латиноамериканское.

Отвлекаясь от фото, пробегаешь глазами настенную летопись жизни, и тут понимаешь, что ничего толком о нем не знал. И в который раз появляется возможность убедиться в том, что в судьбах художников всё как будто кем-то подстроено. Славная случайность - после переезда из Севастополя в Москву семья Гинзбургов поселяется не где-нибудь, а в доме, где жил Веневитинов. В столице восьмилетний Саша начинает заниматься в кружке Эдуарда Багрицкого. Знакомится с Витей Некрасовым. Неплохое начало.

А публикация в "Пионерской правде"! Неужели это удивительное стихотворение, опубликованное в 1933 году, сочинено четырнадцатилетним подростком? Нет ли здесь подтасовки, мистификации? Оно как будто в шутку написано уже взрослым мэтром песенного полуподполья и чудесным образом отправлено в прошлое. Это не стилизация под отроческую красногалстучную лирику, это нечто другое. В последних строчках увлекшийся автор как будто спохватывается, финал звучит вполне в духе марширующего в светлое будущее юного поколения. И все же как-то по-особенному звучит, не так, как должно быть у начинающего советского поэта. Всё стихотворение обходится без неизменного скатывания на речевки и лозунги, без жеребячьего оптимизма крепнущего сталинюгенда. В нем есть какая-то необъяснимая тревога и тоска. И острое ощущение времени - распахнутого для трагедий.

Для подающих надежды тогда открыли Литинститут, и Александр Гинзбург стал одним из первых студентов писательского вуза. Но не выдержал и бросил. Однако бросил не просто так, а ради театра. Шел как-то по улице, увидел объявление о наборе в студию Станиславского и решил, что будет артистом. Дальше - фронтовая труппа, женитьба на актрисе... И тут опять - мысль о его внешней харизме: а что если бы Александр Гинзбург так и остался профессиональным актером? И если бы в этом качестве, кроме Мельпомены, он уделял внимание и младшей, но важнейшей ее сестре, то советский зритель получил бы новую звезду экрана. Порода, манеры, голос - киностудии рвали бы Александра Гинзбурга на части! Идеальный кандидат на роли аристократов, резидентов западных разведок, элегантных мафиози... Вот только ни один персонаж советской действительности в эти контуры не вписывается. Тут налицо амплуа несоветского человека. Впрочем, самого себя сыграл бы, наверное, блестяще - если бы про поэтов-диссидентов тогда снимали кино.

Поэт-диссидент... Вот он, ярлычок, навешивая который, мы успокаиваемся: кто такой Александр Галич - знаем. "Когда я вернусь" - слышали и даже помним какие-то строки. Продвинутые гости ахматовского музея знают его и как успешного советского кинодраматурга. Остальные удивляются - как, и этот фильм снят по его сценарию? Для этого, в сущности, и создаются выставки - чтобы ярлык заменить объемным изображением. И чтобы, в частности, понять: в тоталитарном государстве всяк подлинный поэт - диссидент по определению. Явный или маскирующийся.

Пишущим, но не поющим молчать, скрываться и таить было, наверное, легче. Писать в стол можно, петь в магнитофон уже труднее - нужна публика. Результат - изгнание, которое переживалось им так мучительно.

По словам дочери, Алены Архангельской-Галич, отец сказал однажды, что нет ничего страшнее, чем быть "вне родины". Это "вне" - такое прекрасное для нынешнего туриста и горькое для тогдашнего эмигранта (не всякого, впрочем) - гость Фонтанного дома видит за импровизированной загородкой, где крутится по кругу любительский фильм о парижских адресах Галича, снятый сотрудницей музея. Дом, где жил и погиб (или всё-таки был убит?), редакция радио "Свобода", где работал, храм, в котором отпевали... Каждодневный маршрут по мосту через Сену. Только любительский фильм может передать влажный воздух этого дня - такого не парижского, - в апреле погода какая-то совсем наша, невская.

Смотришь несколько раз подряд, потом идешь к работающим телевизорам, на экранах которых - беззвучно открывающие рты Александр Белинский, Юрий Рост, Наталья Горбаневская, Михаил Гольдштейн. Надеваешь наушники и слушаешь, не замечая, что зал уже опустел и вежливые музейщицы поглядывают на часы. Музей закрывается, последний посетитель уходит. Галич остается.

Назад

Наверх