Взгляд	6/10/2008

Превращенные формы страха

Николай Вольский

Николай Вольский живет в Новосибирске, работает в Институте клинической иммунологии СО РАМН. Мы печатаем отрывок из его замечательной статьи. Полностью она публикуется в октябрьском номере журнала "Звезда".

...В сущности, превращение страха в любовь происходит очень просто и вполне закономерно. Если кто-то представляет для меня угрозу, то, естественно, первой реакцией на нее будет мое негативное отношение к источнику угрозы - враждебность, гнев, ненависть - и стремление уничтожить или нейтрализовать угрожающий мне предмет. Если же обстоятельства таковы, что я не могу рассчитывать на эффективное сопротивление и не вижу способов защитить себя, мое негативное отношение к угрожающему выразится в стремлении удалиться от него на безопасное расстояние - в реакции капитуляции и бегства. Если, как это часто бывает, угроза возникла из какого-то конфликта интересов, моя капитуляция может выражаться в подчинении требованиям угрожающей стороны и тем самым - в устранении угрозы.

Но совершенно иная ситуация возникает в тех случаях, когда я не вижу возможности защититься и одновременно не могу избежать угрозы (то есть "откупиться" или "убежать") - я оказываюсь во власти того, кто представляет для меня опасность, и моя судьба зависит от его произвола. Никакие мои действия не могут изменить ситуацию, и мне остается лишь бояться и уповать на счастливый случай - потенциальных жертв много, и, Бог даст, я как-нибудь это переживу - авось да небось черный жребий на мою долю не выпадет. Обстоятельства лишили меня возможности рациональных действий и тем самым сняли проблему: что делать с угрозой? - я с ней ничего поделать не могу, но у меня остается другая, не менее жгучая проблема: что делать со страхом?

Если страх велик, жизнь становится просто невыносимой и теряет всякий смысл: о чем я могу беспокоиться и к чему стремиться, когда все мое существование висит на волоске и полностью зависит от прихоти и каприза лица, на чьи решения я не могу оказать никакого воздействия? Чтобы продолжать существовать и чувствовать себя живым человеком, я должен что-то предпринять, как-то хитро извернуться и заглушить свой страх. Я должен убедить себя, что мои страхи если и не совсем беспочвенны, то явно преувеличены. При этом головоломность трюка, который мне предстоит проделать, заключается в том, что в момент трансформации страх достигает высшей степени интенсивности - он становится нестерпимым, и именно поэтому я должен перестать его ощущать. Как только страх уменьшится, войдет в рамки переносимого, я вновь смогу его ощутить, почувствовать и осознать угрозу, но на пике своей интенсивности он полностью исчезает из сознания - я перестаю бояться и начинаю верить в благополучный исход, вопреки показаниям моих органов чувств, логическим рассуждениям и жизненному опыту.

Рассудку вопреки

...Есть какая-то мера страха, перейдя через которую он становится несовместим с нормальной человеческой психикой, и тогда возникает защитная реакция - страх исчезает из сознания, погружаясь в глубину подсознания и "выныривая" на поверхность уже в другом обличье, в том числе и в виде любви.

Сама пароксизмальность проявлений такой "любви" прямо указывает на ее иррациональный, противоестественный характер. При удалении от "объекта страсти" чувства быстро тускнеют и любовь сходит на нет. Человек не тоскует по своему "любимому" и не стремится к прямому общению с ним, однако при каждой встрече со своим кумиром вновь испытывает всплеск обожания и восхищения. Поэтому наибольшей концентрации любовные чувства достигают в ближайшем окружении "вождя", среди тех, кто постоянно вступает с ним в контакт и непосредственно от него зависит.

Начальник, который никого собственноручно не бьет по морде, не стирает в порошок и не смешивает с грязью, человек вежливый, добродушный и справедливый, может быть, и заслужит уважение и признательность подчиненных, но он никогда не почувствует той атмосферы поголовного обожания и преданности, которая окружает всем известного хама, мерзавца и изверга.

Шофер или ординарец какого-нибудь командира дивизии, регулярно получающие от него свою порцию пинков, затрещин и угроз, фанатически преданны своему командиру, считают его величайшим полководцем и гордятся своей близостью к нему. Почти так же относятся к наделенному властью хаму и "штабные крысы", с восторгом рассказывающие о припадках его ярости по малейшему поводу и его "отходчивости" (скажем, на передовую он отправляет далеко не каждого, кто попадется ему под горячую руку, чаще дело ограничивается рукоприкладством и угрозами расстрелять на месте).

В то же время рядовой хозвзвода, который встречается с этим высоким чином только на общем построении, может смотреть на своего комдива гораздо более трезвым взглядом, а прибывший из штаба армии офицер связи может и вовсе презирать позорящего командирское звание самодура, особенно если сравнит его со своим начальником, который, конечно, тоже любит материться и размахивать кулаками, но зато справедлив в своем гневе и имеет массу других достоинств.

Экономия сил

Поскольку рациональной основой превращения страха в любовь является стремление субъекта внутренне "стать на сторону" того, кого он страшится, эта реакция может возникать и в более стертых случаях, когда страх не очень велик, но все же, постоянно присутствуя в сознании, создает тягостную тревожную атмосферу и отрицательный эмоциональный фон, мешающий человеку радоваться жизни. Фундаментальное значение имеет здесь ощущение субъектом собственной беспомощности. Такая оценка ситуации, будь она реальная или мнимая, парализует его действительное сопротивление угрозе. Если бы человек видел способ бороться со "страшным" и как-то повышать свои шансы уберечься от него, страх играл бы продуктивную роль, побуждая субъекта к активной целенаправленной деятельности (хотя бы и к бегству), и вследствие этого сохранялся бы в сознании как один из важнейших элементов в структуре актуально действующих мотивов поведения. Но если человек приходит к выводу, что всякое противодействие бесполезно, его ощущение страха теряет всякий смысл: сколько ни бойся, а сделать все равно ничего нельзя. Поэтому единственно эффективной тактикой будет избавление от неприятного и бесполезного ощущения. Это можно рассматривать как оптимизацию внутренней психологической структуры.

Такая перестройка сознания, рассматриваемая с точки зрения "отражения действительности", выглядит иррациональной, поскольку ее результатом будет изменение истинного мнения субъекта о ситуации, в которой он находится, на ложное мнение, неадекватно описывающее реальность. В то же время, с "прагматической" точки зрения, эта перестройка рациональна, так как уменьшает бесплодные затраты душевных ресурсов индивида и позволяет ему направить свои жизненные силы на какие-то другие, достижимые цели.

Трус прав

Казалось бы, такой фаталистический подход - чему быть, того не миновать - эволюционно оправдан: шансы выжить и преуспеть выше у того, кто не будет напрасно беспокоиться из-за нависшей над ним опасности, а "вынесет ее за скобки" как присущую жизни константу и будет упорно возделывать свой огород на склоне вулкана.
Но на деле (особенно если речь идет о социально обусловленной опасности) внутренняя капитуляция и готовность психологически "перебежать" на сторону будущего победителя, чьей победы ты как раз и страшишься, очень часто ведут к увеличению сил того, кого ты боишься, и, следовательно, к возрастанию реальной угрозы. Хорошо известен феномен самооправдывающегося прогноза: если множество вкладчиков предполагает, что банк лопнет, и требует возврата денег, то это действительно приводит к краху банка и невыполнению им своих обязательств.

Точно так же страх перед какой-то социальной тенденцией, вызывающий у миллионов людей чувство беспомощности и делающий их психологическими перебежчиками в стан врага, приводит к реальной победе этой тенденции и тем самым "оправдывает" их моральную капитуляцию. Каждый, кто превратил свой страх в любовь к "страшному", может сказать себе: "Я так и знал, что этим кончится. Правильно я сделал, что не стал бороться. Плетью обуха не перешибешь".

Трус виновен

Но такое оправдание собственного малодушия иллюзорно - и тесно связано с первородным человеческим грехом. Получив, в отличие от животных, способность к самоопределению, человек обязан видеть черное как черное, даже если ему очень хотелось бы видеть на его месте белое. Уклоняясь с этого пути, пытаясь "сжульничать" и "передернуть карты" в своей жизненной игре, человек совершает грех по отношению к собственному "я" и своему Богу - и, так как ни себя, ни Бога не обманешь, эта жульническая уловка оборачивается карой за грех слабости и малодушия. Как ни малы эти индивидуальные грехи - их легко понять и простить каждому отдельному грешнику, - в условиях современного цивилизованного общества миллионы таких грешков суммируются (и даже перемножаются: страх накручивается на страх и грех - на грех) в гигантский народный грех, расплатой за который будут мор, глад, трус и прочие "египетские казни". Тот монстр, перед которым внутренне дрожат миллионы, создан в конечном итоге волей этих миллионов, их страхом и желанием психологического комфорта. Тот факт, что в большинстве случаев выбор индивидуальной тактики реагирования на "страшное" происходит на подсознательном уровне, не отменяет ответственности: как бы то ни было, решение принимает целостная личность, исходя из своего характера и руководствуясь своими мировоззренческими и моральными установками.
Можно сказать, что глубинной основой таких грехов является слабость веры современного человека - неверие, которое надо искать не столько в отходе от религиозных традиций и практик, сколько в том, что человек оказывается не готовым мужественно встретить свою судьбу, полагаясь на Провидение Господне. Не уповая на Бога, он желает дополнительных гарантий своего личного благополучия и с этой целью приносит жертвы всякому божку и демону, которого он встречает на жизненном пути и который его страшит. Примирение со "страшным", даже всего лишь пассивное согласие на "страшное", неспособность настойчиво навязывать окружению собственное "я", оставаясь верным собственному Богу и идя на связанный с этим риск, отчуждаются от индивидуальных носителей этих качеств и, благодаря действию социальных механизмов, предстают перед ними же как внешняя всеодолевающая сила, как их fatum, против которого индивид бессилен и который ему суждено претерпеть. Такова простая, но грозная в своих последствиях диалектика превращенных форм страха.

Назад

Наверх