Взгляд	7/7/2008

С кем вы, мастера культуры? // Сергей Юрский // Художник никому ничего не должен!

Николай КУДИН

Одним из самых заметных спектаклей в театральной карьере Сергея ЮРСКОГО стал "Мольер". Основная коллизия пьесы Михаила Булгакова - взаимоотношения великого французского драматурга и короля Людовика XIV. В беседе с корреспондентом "Дела" знаменитый актер и режиссер как раз и затронул проблему отношения художника с властью...

- Это очень общий вопрос, и ответ на него может быть только приблизительным. Вы упомянули и 60-е, и Перестройку, и нынешний период - это не просто разные исторические эпохи, они относятся даже к разным государствам. По мере того, как различные эпохи сменяли друг друга, степень личной инициативы, уровень творческого состояния, соотношение творческой потенции и свободы ее выражения - все это менялось.

То, что вы назвали "оттепелью", было отнюдь не безоблачным временем, но, безусловно, мы видели мощный подъем высвобожденного духа. Создание "человеческого лица социализма" дало импульс к формированию огромного количества творческих личностей, к духовному обновлению, пусть даже оно происходило на фоне таких страшных событий, как, например, восстание в Новочеркасске.

Если говорить о Перестройке, то на памяти моего поколения это был единственный период выражения массовой потенции, когда мы чувствовали, что сами можем чего-то потребовать, чему-то воспрепятствовать. Подобные процессы в России всегда опасны, но для Перестройки характерно это "строительное" движение, которое шло как изнутри страны в целом, так и изнутри ума и сердца каждого отдельного человека. Для меня это было счастливое время. Тогда казалось, что сил еще много и есть возможность для их мгновенного применения, хотя потом, разумеется, выяснилось, что силы не только небеспредельны, но и вообще-то не слишком велики.

Что происходит теперь? Если бы я был футболистом, то сказал бы, что все мы добились великолепных результатов. Но люди, которые рассуждают таким образом, автоматически становятся людьми государственными. Частное, индивидуальное начало, которое высвободилось в 60-е и 90-е гг., вновь подавлено, происходит "сжимание" души, устанавливается приоритет "хорового пения" в искусстве и массовом сознании. Желание присоединиться к хору свойственно всем нам, но надо помнить, что концерт, состоящий исключительно из хоровых выступлений, - вещь специфическая. Когда это становится единственной формой исполнения и лишь несколько солистов получают возможность как-то развиваться и выделяться на общем фоне, мы получаем привычную картину усиления вертикали. Соотношение горизонтального и вертикального измерений есть, по сути, символ нашей религии - крест. А когда вертикаль становится доминирующим измерением, она превращается в палку. И, отвечая на Ваш вопрос, могу сказать, что, скорее, огорчаюсь, наблюдая такие перемены.

- С Олегом Басилашвили мы друзья и всегда оставались на связи, даже живя в разных городах, но я, наверное, по своей природе больший скептик. Именно поэтому у меня не возникло желания принимать участие в каких-либо массовых процессах или тем более пытаться в какой-то степени их возглавить. Не хочу сказать, что был зорче других, но мне казалось, что я вижу перспективу. Я не пошел в политику, не вступил ни в одну из партий, я просто получил возможность безоглядно высказывать свое мнение и свободно действовать, что было для меня огромной радостью.

Как в 60-е гг. появление нескольких точек зрения на действительность вместо одной продиктованной освежило общество, так оно было освежено и в Перестройку. Возникли новые формы выражения в той среде, в которой я привык существовать, - литературной, театральной и т.д. Но, как говорится в одном моем спектакле, слишком много свободы - рабство, как слишком много богатства - нищета, а слишком много возможностей - тупик. И этот тупик казался неизбежным, особенно когда речь шла о России с ее многовековой исторической традицией и психологическим феноменом, из которого был рожден сталинизм, - заметьте, не навязанный нам, не принесенный извне, как и Октябрьская революция, что бы ни говорили теперь о "перевороте на немецкие деньги". На этом фоне было сложно ожидать, что Россия сможет превратиться в классическую западноевропейскую демократию, стать похожей на соседей. У нас всегда либо "хуже", либо "лучше", чем у всех, и мы мечемся от одной крайности к другой. Когда "хуже", мы получаем тот "гной", который в перестройку хлынул через открытые шлюзы наравне с прекрасными начинаниями. Когда "лучше" - мы впадаем в самодовольство и заявляем, что с нами даже сравниться никто не может, потому что мы - носители духа. Повторюсь, я предвидел такое развитие событий, но, конечно, я был такой не один.

- Нет, это значило бы презреть собственные душевные потребности. В свое время я всей душой стремился в комсомол. Под конец моего в нем пребывания я здорово разочаровался в этой организации, и когда дело дошло до членства в КПСС, я приложил все усилия, чтобы в нее не вступать. И впоследствии я также сделал выбор в пользу одинокой жизни вне какого-либо клана. Дело даже не в политических убеждениях, а в том, что развитие партии всегда идет по одному и тому же сценарию, очевидному для меня.

В этом смысле на меня сильно повлияли романы и исторические исследования Юрия Давыдова. "Глухая пора листопада" - это, помимо всего прочего, описание того, как вырождается партия, в данном случае - партия социалистов-революционеров. Давыдов показывает, что в России плод партийной организации неизбежно сгнивает.

Мне время от времени поступали предложения от некоторых партий войти в их список, однако со временем этих предложений становилось все меньше - видимо, я здорово надоел им своими отказами. Мои личные взаимоотношения с Григорием Явлинским, в книгах которого, как мне кажется, очень убедительно анализируется российская действительность, сделали меня близким к "Яблоку". Я даже один раз побывал на их съезде, но Григорию Алексеевичу всегда хватало деликатности, чтобы не предлагать мне присоединиться к ним. То же самое могу сказать и про Максима Резника, которого я знаю фактически со дня его рождения на свет.

- Думаю, Вы уже поняли, что меня больше волнует судьба отдельных личностей. Однако партия, безусловно, находится в большой беде, и мне трудно представить, за счет чего она сможет существовать, если, и так не имея большой поддержки со стороны населения, еще и расколется.

- Я не верю в такое объединение. Такое основание для союза, как общий враг, крайне ненадежно. Если волки и овцы соберутся единым строем двинуться против жирафов, ничего путного не выйдет: до жирафов все равно не доберутся - шея у тех слишком длинная, - а волки-то овец рано или поздно пожрут.

- Ну, во-первых, как же можно подводить итоги, когда нам официально сообщили, что мы находимся еще только на начальном этапе осуществления так называемого "плана Путина"? Ничего, конечно, не закончилось. Если говорить об экономических достижениях последних 8 лет, то отрицать их было бы странно. Что касается уровня развития демократии, то я бы отталкивался от тезиса о совершенно особом понимании этого слова в России. Я вспоминаю лозунг: "Народ и партия едины!", под которым творились самые страшные злодейства сталинизма, и задаюсь вопросом: насколько в действительности партия представляла мнение народа? Если свести понятие демократии к "количественному" аспекту - т.е. сколько человек проголосуют за происходящее, если не приставлять к каждому из них по вооруженному красноармейцу, - то мы увидим, что большинство действительно поддерживали систему, которая была построена на страхе, чудовищной военизации и секретности. Мы снова возвращаемся к выражению "государственный человек" - именно так Андрей Платонов окрестил ситуацию, когда человек ощущает свою ответственность не перед близкими или Господом Богом, а перед государством.

"Власть народа" традиционно реализуется у нас посредством партий. То, к чему активно призывал Солженицын, а именно построение демократии, основанной прежде всего на местном самоуправлении и силе общины, не было воспринято обществом. И я вас уверяю, что, по крайней мере, больше 50% российских граждан предпочтут не вглядываться в какие-то частные болячки своей страны, а признать, что, в общем-то, все идет нормально, в том числе в смысле демократических процессов.

- Это давным-давно сделано самой историей. Единодушие, соборность - в нашей крови. И здесь я хотел бы затронуть еще один момент, ссылаясь на труды Георгия Федотова, который заметил, что 1812 год стал началом исключительного, пусть и очень недолгого, периода российской истории, когда любовь к Родине и любовь к свободе в массовом сознании перестали противоречить друг другу. Подлинный патриотизм и либерализм слились в душах целого поколения, и наиболее ярким выразителем этого феномена стал, конечно, Пушкин. Именно с его смертью Федотов связывает конец этого периода и момент, когда понятие "патриот" стало несовместимым с понятием свободы. Этот раскол ознаменовался глобальным огосударствлением церкви, которая охотно присоединилась к осуществлению формулы "православие, самодержавие, народность". Попытки вновь сблизить патриотизм с либерализмом неоднократно предпринимались на протяжении следующего, ХХ, века - в 60-е и 90-е гг. Однако люди, которым казалось, что они преуспели в этом и высказываются в либеральном ключе от имени народа - Афанасьев, Попов, Сахаров, - жестоко заблуждались. Отсюда эти, к сожалению, ошибочные высказывания: "Россия, ты одурела!", после того как на думских выборах 1993 г. победила партия Жириновского. Россия не сходила с ума - просто она так воспользовалась доставшейся ей демократией, подстроив ее под свое общественное сознание.

Назад

Наверх