Взгляд	28/4/2008

С КЕМ ВЫ, МАСТЕРА КУЛЬТУРЫ // Россия пока не готова к свободе

Николай КУДИН

Поэт Александр Кушнер размышляет о взаимоотношениях художника и власти, о нынешней политике и о затянувшемся процессе демократизации России.

- Почему же, кое в каких общественных акциях я принимал участие. Разносил вместе с женой, Еленой Невзглядовой, агитационные листки по квартирам в конце 80-х с призывом голосовать за демократических депутатов, "во дни" ГКЧП мы были вместе со всеми на Дворцовой площади, а в период разгона НТВ стояли в сквере напротив памятника "Стерегущему". Но выступать с трибуны перед толпой с микрофоном в руках я не готов - не представляю себя в этой роли. Никогда не выступал даже на писательских собраниях - ни в советское, ни в нынешнее время, - полагая, что здесь прекрасно обойдутся без меня.

- Видите ли, полтора года назад я перешагнул семидесятилетний рубеж, и не хочется выглядеть смешным рядом с молодыми энергичными людьми, которые в этом смысле гораздо нужнее меня. Кроме того, я не считаю себя тем человеком, чье мнение в данном случае имеет принципиальное значение. Повторюсь, мое мнение по самым разным поводам можно легко узнать, читая мои стихи, - и там оно выражено куда лучше. Стихи - это интимный разговор с "провиденциальным собеседником" о жизни и смерти, о ночном небе и кусте сирени, о чем угодно, "о том, что всё великое скорее/ соизмеримо с сердцем, чем громадно,/ - при Гекторе так было, Одиссее,/ и нынче точно так же, вероятно". Вообще по любой строке поэта можно понять, что он думает об этом мире, как относится к свободе и тирании.
Однако если мне задают прямой вопрос, как, например, это сейчас делаете Вы, я отвечаю, что мне нравится, а что - нет.

- Если человека арестовывают в связи с его общественной деятельностью, я готов выступить в его поддержку, потому что меня пугает возвращение практики политических арестов.

- Хочу быть объективным сам и призываю к этому других. Я вижу, как реставрируются фасады на Литейном, город в строительных лесах - и это не может не радовать. Очень хороша вечерняя подсветка - до сих пор мы жили в темном, сумеречном пространстве. Но меня возмущает строительство этой дикой башни на Охте. Еще страшней те два дома, которые видишь, выходя из Летнего сада и глядя на "Аврору". Это пример явного презрения к городу, нелюбви к нему и чудовищного варварства. Можно написать плохую музыку или стихи, и никому от этого плохо не будет. Но построить дурное здание, которому суждено стоять на этом месте веками, - преступление. Что касается сноса домов, вполне пригодных для обитания, и выселения людей из них, то это и вовсе бесчеловечно. Будет ужасно, если вместо Петербурга мы получим еще одну разномастную, аляповатую, клочковатую Москву.

- Я понимаю и поддерживаю протест горожан против строительства "Охта-центра". Но существует слишком много насущных забот, отвлекающих людей от этих проблем. Посмотрите, как живут старики, - получают пенсию в 4000 рублей; нам впору вводить пособие для пенсионеров - наподобие пособия по безработице в США. Неужели они пойдут на митинг? Очень много времени и сил отнимают работа, дети, ежедневные нужды, добывание средств на пропитание и т.д. И, наконец, нельзя жить в постоянном стрессе, устраивать перманентную революцию. В 90-х гг. выложились, затратили энергию, во многом разочаровались, и сегодня, по-видимому, пашня отдыхает.

- Это совершенно сознательный выбор позиции. С юности мне уже было совершенно ясно, что идти под красным флагом я не хочу. Объединяться с партией, виновной в гибели "миллионов, убитых задешево", могли только люди, лишенные воображения.

Что касается литературы, то на официальную и неофициальную она не делится - только на талантливую и бездарную.

- А почему я должен быть похож на Бродского? Царица Екатерина спрашивала у одного генерала: чем отличается мортира от единорога. Он отвечал: "Матушка, мортира сама по себе, единорог сам по себе".

Кроме того, учтите разницу в возрасте: в молодости она чрезвычайно важна. Я старше Иосифа на 4 года и хорошо помнил войну - этот ужас, с которым ничто не может сравниться, - хорошо помнил сталинизм. Поэтому хрущевское время я встретил с облегчением: ведь мне было с чем сравнивать. Бродскому же этих перемен было недостаточно: он стремился к большему и был, наверное, прав. Кроме того, разный темперамент, поэтические установки и т.д. Ну, например, он мог уехать, оставив здесь родителей, а я никогда не пошел бы на это. Он не был женат - у меня были жена и ребенок. Он не работал - я преподавал в школе. Жизнь многовариантна, поэзия тоже.
Однажды в Нью-Йорке я сказал ему, имея в виду Нобелевскую премию: "Иосиф, судьба распорядилась правильно. Я остался, ты уехал, и ты в выигрыше - все хорошо". Он ответил: "Не думаю". В его тоне не было рисовки, только искренность и печаль.

- Конечно, и не раз. Моя первая книга в 1963 году подверглась серьезной проработке: две статьи в газете "Смена" и одна - в журнале "Крокодил". Там, где обычно печатались карикатуры на Аденауэра и Эйзенхауэра, поместили статью "В четырех углах" за подписью "Рецензент", в которой мои стихи именовались "фиглярством в искусстве" и говорилось, что они "сгниют на помойке". А в семидесятые годы первый секретарь Ленинградского обкома партии Григорий Романов на собрании творческой интеллигенции города, куда меня, разумеется, не приглашали, прочел вслух мое неопубликованное стихотворение "Аполлон в снегу" (его ему подложили референты) и объявил, переврав фамилию: "Если поэту Кушниру здесь не нравится, пусть уезжает".
Я не последовал его совету: с какой стати отдавать им страну, пусть сами уезжают. Перед самой перестройкой в центральной "Правде" была напечатана обо мне статья, где мои стихи были названы "камерными" (любимое словечко советской критики) и "альковными".

Но преувеличивать свои неприятности было бы бесчестно и глупо. Мне, в отличие от Довлатова или Бродского, повезло: я успел "проскочить", опубликовать первую книжку в 1962 году. Тогда же или несколько раньше вышли книги Горбовского, Сосноры, Битова, Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулиной, Искандера, Мориц и многих других.

- Это, конечно, отвратительный фильм, напомнивший мне кино моего детства, восхвалявшее вождя. Дистанцироваться от власти, какой бы она ни была, в любые времена просто необходимо, если человек хочет сохранить способность самостоятельно мыслить. Но в России всегда хватало людей, пресмыкающихся перед начальством. Им бы вспомнить пушкинские стихи: "Зависеть от царя, зависеть он народа - Не все ли нам равно?" Не помнят.

Трудно предположить, что Михалков выбивает себе какие-то деньги, - он и так не бедствует. В данном случае можно говорить, мне кажется, о каком-то роке, который тяготеет над семьей Михалковых.

- Бесполезно об этом рассуждать, лучше спросить у них. Впрочем, они, наверное, с готовностью скажут, что выражают свое искреннее отношение к вышестоящим. Между тем, власть - действительно нелегкий жребий, шапка Мономаха "тяжела". Человек, находящийся у власти, в том числе самой демократической, вынужден принимать множество решений, продиктованных неумолимой силой обстоятельств, тяжелым "ходом вещей". Власть может вызывать понимание, осуждение, сочувствие... Только не восхваление. Лесть - это особый вид цинизма. Впрочем, можно посмотреть на это дело под другим, не только острым, но и остроумным углом: не будь всего этого, о чем бы писали Гоголь или Булгаков?

Назад

Наверх