Взгляд	31/3/2008

Октябрь уж наступил // Война за мир // За державу обидно, но не настолько, чтобы умирать

Борис Колоницкий

Мой дед пошел на Первую мировую войну добровольцем. Деревенский парень, выучившийся на телеграфиста, руководствовался патриотизмом и практическим расчетом: добровольцы могли выбрать род оружия.

Войск связи тогда не имелось, поэтому дед стал сапером. Наверное, это спасло ему жизнь: он был ранен, контужен и отравлен газом, но выжил. Доброволец, вольноопределяющийся, унтер-офицер, он закончил школу прапорщиков и оставался на фронте до Брестского мира.

Другой мой дед, гимназист из бедной семьи, войну ненавидел. Его вера в братство народов была сродни вере религиозной, она привела его в подпольную организацию интернационалистов. Отрицание войны сделало его в 1917 г. большевиком. Исключение из партии в 1922 г. стало для него трагедией. Формально партийный билет отняли за "карьеризм": он поступил в Институт путей сообщения. Настоящей же причиной была наивная попытка разоблачения местных партийных коррупционеров. Полагаю, это изгнание из партии спасло деду жизнь: довел бы его интернационализм до какого-нибудь уклона...

Как бы поговорили два моих деда, если бы они встретились в 1917-м?

Самоубийство империй

П.Н. Дурново, престарелый бюрократ консервативных убеждений, не был интернационалистом. В начале 1914 г. он предостерегал Николая II от войны с Германией. Его прогноз воспринимался как поразительное пророчество: некоторые считали текст апокрифом. Автор верно предсказал конфигурацию коалиций в то время, когда аналитики считали маловероятным конфликт между Германией и Англией. Он предвидел, что главная тяжесть войны падет на долю России, предсказал кризис снабжения боеприпасами, недостаток тяжелой артиллерии.

Дурново считал, что цели войны не отвечают интересам империи - присоединение провинций с нелояльными поляками, горячими турецкими армянами и беспокойными западными украинцами лишь усилит центробежные тенденции. Старый бюрократ не назвал победителя, но предвидел, что и Россию, и Германию ждет переворот: "...в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силою вещей, перекинется и в страну-победительницу". Правда, революция началась в стране, которая не была побеждена.
Николай II сам понимал опасность, которую таит для империи война, даже победоносная. Но он не мог игнорировать воинственное общественное мнение: откажись в 1914 г. царь от войны, его смела бы националистическая революция - полиция уже разгоняла шумные манифестации в поддержку братьев-славян на Балканах.

Страна желала войны. Но все ли желали воевать?
Одни шли на фронт добровольцами, а другие любой ценой стремились туда не попасть, используя связи и взятки. Никакие архивы не расскажут всей правды о воинских присутствиях, медицинских освидетельствованиях и полицейских, выдающих ложные документы. Одни "откашивали" службу вовсе, другие устраивались в тылу санитарами, конторщиками, шоферами. Не все шоферы умели водить автомобиль...

Личный отказ от войны не сопровождался политическим протестом, здоровые мужчины уклонялись от службы, не становясь при этом пацифистами и интернационалистами. Напротив, они ощущали себя заинтересованными "болельщиками", рассуждали о Константинополе и Галиции, о достоинствах военной техники и полководческих качествах военачальников. Считалось, что войну вытянут миллионы простых мужиков. Вроде моего деда.
И образованный класс нес жертвы. Но много ли представителей "серебряного века" пострадали на той войне?

Не только недостаток снарядов и винтовок, противогазов и сапог подрывал боевую мощь армии. Дух войск слабел и из-за нарастающего ощущения несправедливости. В 1916 г. в армии фиксируются упадок дисциплины, конфликты командиров с подчиненными, даже бунты. Сотни тысяч дезертировали. Маршевые роты теряли до половины личного состава. Кавалеристы вместо решения боевых задач патрулировали узловые станции, отлавливая беглецов.

Чудо революции и убийство войны

Февральская революция объединила на короткое время противников войны и ее сторонников. Последние не представляли собой единого лагеря: одни желали "войны до победы", другие же выдвигали лозунг "войны за свободу", надеясь, что армия, воодушевленная идеалом демократического мира "без аннексий и контрибуций", защитит "самую свободную страну мира".
Свержение монархии заставляло верить в политические чудеса. Если пал режим, казавшийся столь прочным, то отчего страна, охваченная энтузиазмом, не сможет повторить пример французских революционных армий? Такие настроения кажутся наивными, но тысячи дезертиров по призыву Керенского вернулись в свои полки.

Чуда, впрочем, не произошло. "Демократизация армии" создала войско, годное для гражданской войны, но неспособное к современным боям.
Видный меньшевик сказал: "Или революция убьет войну, или война убьет революцию". Многие задачи революции нельзя было осуществить во время войны. Так, если бы Временное правительство объявило об аграрной реформе, сотни тысяч солдат бросились бы в деревни, загромождая железные дороги и сея ужас в тылу (не случайно слухи о земельном переделе распространяли немецкие пропагандисты).

Еще более определенно эту мысль выразил Ленин, призывавший превратить "войну империалистическую" в гражданскую. После Февраля большевики сняли лозунг гражданской войны, однако культурно и психологически они готовы были начать ее ради превращения мировой войны в мировую революцию.
"Дело Корнилова" нанесло удар по армии и тылу. Войска технически не смогли бы выстоять еще одну зиму в окопах. Но многие и этого представить себе не могли: некоторые части отказывались получать зимнее обмундирование. Впрочем, его бы все равно на всех не хватило.

Некоторые либералы считали, что нужно начать мирные переговоры. Они справедливо считали, что страна проиграет войну и в том случае, если побежденными окажутся ее враги. Для такого вывода имелись веские основания: ослабленную Италию называли после завершения войны "побежденной в лагере победителей". Платой за выход из кризиса было установление фашизма.
Однако Керенский не мог вывести Россию из войны - для него это означало бы выступить против тех самых сил, которые его поддерживали.

Мир как начало гражданской войны

Требование мира было важнейшим политическим оружием большевиков, а затем и важным средством обеспечения легитимности нового режима. Был принят "Декрет о мире", начата публикация "тайных договоров", новое правительство, заключив перемирие с Германией и ее союзниками, приступило к мирным переговорам.

Это было на руку Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии - противникам Антанты.
Российская армия фактически перестала существовать. Ее структуру ломала дальнейшая "демократизация", поддержанная большевиками. Солдаты устремлялись домой делить землю, снабжение было дезорганизовано. Противостоять современной военной машине армия не могла.

Но большевики и не думали о большой войне, они мечтали о мировой революции. С этой точки зрения, они рассматривали и военное строительство, и дипломатию. Троцкий, например, не считал, что он будет перегружен в качестве наркома по иностранным делам: "Опубликую тайные договора и закрою лавочку", - говорил он товарищам. Началом же мировой революции должна была стать гражданская война в России, а для этого "демократизированные" обломки старой армии вполне подходили.
Ведя мирные переговоры с Германией, большевики и левые эсеры думали прежде всего о мировой революции. Формула Троцкого - отказ от подписания мира, прекращение войны и роспуск армии - представляется совершенно безответственной, но армия распускалась и без всяких приказов, а утопическая риторика находила отклик в сердцах европейских радикалов, мечтавших о своей революции.

Германские дипломаты пытались обратить лозунги революции в свою пользу: под предлогом обеспечения права наций на самоопределение они требовали отторжения от России важных провинций, они предъявляли новые суровые ультиматумы. Когда ультиматумы были отвергнуты, в ход была пущена военная машина.
В таких условиях Ленин категорически потребовал принятия новых условий мира, еще более жестоких. Против этого выступили левые эсеры, союзники большевиков, а в собственной партии Ленину противостояли растущие силы "левых коммунистов". Они полагали, что не "похабный мир", а героическая смерть советской России будут способствовать мировой революции. Лишь поддержка Троцкого обеспечила Ленину большинство в ЦК. Мир, подписанный 3 марта 1918 года в Бресте, был утвержден чрезвычайным съездом Советов, а в конце месяца ратифицирован Германией.

Неприятие этого мира объединяло самые разнородные силы - пожалуй, ни одно мероприятие большевиков не было встречено с таким неприятием. "Похабный" мир оскорблял национальное сознание людей, ощущавших себя гражданами великой державы.
Однако отношение обывателя к этому событию оказалось не лишено двойственности: за державу было обидно, но не настолько, чтобы за нее умирать. Впрочем, существовало некоторое меньшинство, готовое рисковать жизнью ради большой войны. Например, Добровольческая армия создавалась на Дону не только для борьбы с большевиками, но и для продолжения битвы с Германией.

Одни готовы были пойти на гражданскую войну ради прекращения "мировой бойни", а другие полагали, что хорошая гражданская война позволит разорвать "похабный мир".

Назад

Наверх