Взгляд	17/3/2008

После революции - что? // Наша эпоха и 1917 год

Олег КЕН

Продолжение. Начало в предыдущем номере

На исходе столетия наша страна оказалась перед задачами, с которыми она вошла в XX век, - утверждение свободной рыночной экономики, политической демократии и национального самоопределения. Попытка нового партийного руководства вернуть стране динамизм вынудила признать, что системные ограничения не позволяют осуществлять эффективные реформы, не выходя за пределы сакрализованного строя. Россия вступала в непредсказуемость быстрых фундаментальных перемен - в новую революцию.

Революционная ситуация конца 80-х

Поскольку советская эпоха (затянувшаяся радикальная фаза революции 1917 г.) явилась отрицанием ее изначального смысла, стране пришлось вновь "повторять" 1789-й и 1848-й - секуляризацию власти и отмену сословных привилегий. Пришлось заново провозгласить права человека и гражданина. Пришлось признать суверенитет народа и принцип разделения властей.

Конец 80-х гг. стал временем складывания классической революционной ситуации - реформаторского замешательства верхов, драматического материального оскудения, взрыва общественной инициативы. Вторая российская революция прошла через классические фазы: от Генеральных штатов (Съезда народных депутатов) - к судорожной попытке старого режима "навести порядок" экстраординарными мерами, окончательно разрушившими его легитимность в августе 1991 г.

Пристальнее взглянув на три августовских дня, нетрудно заметить привычные признаки революционного кризиса: напряженная столица и молчащая провинция, колеблющаяся армия, отсутствующий глава государства, готовность к самопожертвованию на фоне обыденной жизни большинства, случайность лидеров, уничтожение старых символов и водружение новых, поддержка западных миссий, разъезды активистов, самочинные захваты помещений, слухи, страхи, патетика - и соединение иллюзорной отчетливости чаемого со всеобщей ошеломленностью происшедшим.

На радикальном этапе от новообретенного единства не остается и следа. События движутся быстрыми скачками - от формирования правительства с чрезвычайными, революционными, полномочиями к разгону законодательного собрания, беззаконному конституционному плебисциту и созданию нового представительного органа при сильной исполнительной власти.
Как и в революциях прошлого, сужение политической базы власти, распад привычного жизненного уклада, всеобщее недовольство породили попытку постреволюционной власти преодолеть трудности путем конструирования объединяющих национальных задач и возвращения к практике внешнего насилия. Кромвелевское усмирение Ирландии три с половиной века спустя повторилось в кавказской авантюре Кремля 1994-1996 гг.

Наконец, логика насилия и консолидации, вырождение политики в борьбу бюрократических кланов и связанных с ними новых собственников, общественная усталость и маргинализация демократических течений подталкивали к классическому завершению трансформации - к личной диктатуре, балансирующей между социальными силами и эксплуатирующей патерналистские инстинкты и национальные фобии усталого общества. Казалось, история разыграна по старым нотам буржуазных революций доиндустриальной эпохи.

Насмешка над мессианскими притязаниями

Поскольку советская эпоха явилась возвратом в антикапиталистическую архаику, России пришлось не только расковывать, но и создавать современную частную собственность в невиданных ранее масштабах. Сколь бы головоломной ни была такая перспектива для новой власти, какие бы разочарования, конфликты и ненависть не породила приватизация, она несла с собой гигантский ресурс общественного умиротворения, несопоставимый с тем, который открывала самочинная кровавая экспроприация земли или распродажа национальных имуществ. Десятки миллионов людей благодаря революции стали собственниками, частная инициатива получила общественное и государственное признание.
Финансовый кризис и распад системы снабжения (явления в высшей степени характерные для всякой революции) привели якобинцев и большевиков к установлению твердых цен, изъятию хлеба и карточному распределению, поддерживаемым с помощью террора. Новая же российская революция в своей радикальной фазе нашла выход в либерализации цен и внешней торговли.

Поскольку советская эпоха вплотную приблизила страну к постиндустриальному миру, основные социальные установки жестко ограничивали веру в возможность одномоментного прорыва в идеальный мир либеральной демократии и всеобщего благосостояния. Соответственно, ограничивалась и вера в применение политического насилия против оппонентов. Вместо этого жизненная ломка, фрустрация и ослабление власти, порожденные революцией, выплеснулись в бытовое и криминальное насилие, а также в добровольческие авантюры на периферии бывшей империи.
Из советской эпохи общество вышло с горькой насмешкой над мессианскими притязаниями прежней идеологии. Оно категорически не желало гражданской войны или повторения тоталитарной утопии, коммунистического реванша. "...К началу радикальной фазы в России практически были исчерпаны надежды на быстрое и безболезненное решение проблем. По данным социологических опросов, 80% россиян к концу 1991 года ожидали почти непреодолимых материальных трудностей, перебоев в снабжении основными продуктами питания, электроэнергией, теплом, транспортом. Две трети граждан не верили в возможность преодоления кризиса без временного снижения уровня жизни людей".*

Неожиданные итоги апрельского референдума 1993 г. показали, что слабости российского общества, его усталость, пассивность и фрагментация парадоксальным образом служат осуществлению радикальных перемен - хотя бы тем, что в своем подавляющем большинстве оно отказывается дать себя мобилизовать соперничающим политическим силам.
Другой механизм радикальной мобилизации - конструирование образа могущественного идеологического врага революции (в лице "папизма" или "тираний") - был еще более стеснен, фактически блокирован. В окружающем мире общество видело не столько угрозу происходящим у нас переменам, сколько надежду и пример.

С невероятной легкостью российские граждане приняли распад империи и частную собственность, новые символы и даже агрессивную неустроенность жизни. Общество выстрадало эти перемены и проявило незаурядную способность к самоорганизации. Если революционный процесс нуждался в экстраординарном государственном насилии, эту потребность с лихвой утолило ельцинское самоуправство.
Наконец, вторая российская революция была исторически вторичной и очень запоздалой. Она ощущала себя таковой как в отношении к собственному прошлому, так и в сравнении с окружающим миром, успешно устраивавшим свою жизнь на новых основаниях. Поэтому она торопилась перестать быть революцией, прощая своих негодяев, героев и плутов, всегда оставляя открытыми пути для реинтеграции прежней номенклатуры в новую повседневность.

Выборы старшего брата

К концу 90-х гг. новые механизмы начали работать. На долю властной элиты оставалась скромная и благородная историческая задача - роль администратора, помогающего обществу цивилизованно корректировать складывающиеся нормы и поддерживать правила игры.

Парадоксальным образом эта миссия власти была признана позитивным и достаточно эффективным бездействием правительства Примакова - Маслюкова. На повестке дня оказывались послереволюционные задачи: упорядочение собственности, взаимоотношений исполнительной, законодательной и судебной властей, федерального и местных правительств, переопределение роли социального сектора - словом, все то, что связано с отысканием баланса интересов и формированием нового общественного консенсуса, осознанием новой системы ценностей.
С принципом государства как скромного менеджера соглашался и клан Ельцина, пробовавшего на роль преемника современных неамбициозных чиновников Степашина, Путина... (Другой кандидат - железнодорожный министр - показался слишком самостоятельной фигурой. Многие ли вспомнят сейчас его фамилию?)

Общественное мнение было не в восторге от кандидатуры патриция-академика, готового стать отцом народа. Интуитивно оно искало кого-то попроще, без претензий. Среди демократических политиков оно такого не нашло да и не слишком искало - те были людьми закончившейся революции, ее участниками, демагогами, идейным фоном прошлого.
Конфликт во властных элитах породил потребность общественной мобилизации - в условиях, когда историческое дело, способное вызвать настоящую волну народной поддержки, было уже сделано. Единственным выходом становилось сплочение вокруг наскоро придуманного национального тотема - лесного зверя, пытающегося приподнять голову и стать на колени.

Государство вновь обрело единство с народом, единство поводыря и медведя. Согласие власти с ролью администратора подразумевало ее ответственность перед обществом, принятие на себя бремени народного водительства, заново освобождало государство от ответственности. Новая война, начатая тихой сапой и под цивилизованной этикеткой, обеспечила недостающий для государственнической мобилизации компонент - ненависть к другому и любование силой.
Общество выбрало себе "старшего брата", который немного напоминал эпизодического героя романа Джорджа Оруэлла.

Окончание следует

***

*- И.В. Стародубровская, В.А. Мау. Великие революции: от Кромвеля до Путина. М., 2001, с.172.

Назад

Наверх