Взгляд	11/3/2008

После революции - что? // Наша эпоха и 1917 год

Олег КЕН

В прошлом году скончался один из крупнейших петербургских историков Олег Кен. Скончался молодым. На этой неделе (13 марта) ему исполнилось бы лишь 48 лет. Работа, которую мы сейчас публикуем, была предназначена им для публицистического сборника, так и не увидевшего свет. А актуальность поднятых Олегом Николаевичем проблем с тех пор лишь возросла.

Современное российское общество одновременно стремится определить себя в универсальных категориях и чурается их, настаивая на собственной трудноуловимой "русской правде", инвариантной тысячелетнему развитию.

В своем предельном выражении национальный инвариант не может быть не чем иным, как отрицанием культурной истории в пользу первобытных черт - принадлежности индивида своему племени. Единственным подлинным субъектом истории оказывается этносоциальная общность, ведущая непрерывную борьбу за жизненные ресурсы. Война как смысл существования определяет приоритеты развития такой общности - культ силы и культ единства.

Феномен Путина балансирует между "универсалистской" и "русской" идентичностями, причем именно последняя рассматривается им как источник внутренней силы и широкой поддержки. Разрушение мифа об укорененности режима Путина в особых устойчивых свойствах российской жизни может произойти, лишь когда универсальные условия и динамика общества со всей очевидностью выступят на первый план.

Чтобы осмыслить общественную динамику, требуется некоторая отстраненность. Требуется обозначить российскую современность на карте исторического развития и объяснить ее в общепринятых терминах. Одним из них, бесспорно, является понятие революции.

Сегодняшнее общество чуждо признанию своей связи с ней. Революция начала XX века по разным причинам изгоняется из общественного самопонимания.

Одни причины носят универсальный характер. Ведь всякое общество хочет забыть о разрыве с прошлой историей, поругании святынь, гражданской войне, терроре и кровопролитиях.

Другие причины коренятся в самой революции. Ведь ее освободительный период продолжался всего несколько месяцев: провозглашенные Февралем институты и принципы быстро обратились в свою противоположность, трансформировались в сакрализованную и всемогущую власть над словом и делом. Естественная для всякой революции дегероизация символов 1917 года была подкреплена впоследствии многолетним забвением и издевательским развенчанием. А образы вождей были замещены образами одних лишь большевиков-ленинцев.

Два цикла революции

На глазах наших современников все созданное Октябрем обратилось в прах: "общественная собственность", "плановое хозяйство", "руководящая и направляющая роль" партии, "морально-политическое единство" "новой исторической общности". Между тем общественное сознание намертво сцепило понятие революции с Октябрем. Образ революции оказался выхолощен и вытеснен государственнической трактовкой. Неприятие революционного смысла перемен конца 80-90-х гг. отражало эту действительность. Неудивительно поэтому, что эти перемены не обладали символическим порывом к переназыванию старого режима, крепко державшегося за свою революционную легитимацию, - "социалистический выбор" 1917 года.
Умеренные и радикалы чувствовали себя смелыми реформаторами, но вовсе не наследниками Милюкова или Чернова. В своем неприятии революции "Демократический выбор России" дошел до равнения на Медного всадника, изображение которого он избрал партийной эмблемой. Социалисты, более восприимчивые к дискурсу революции, заговорили о "классическом термидоре".

Дружное отрицание того, что переживаемая нами эпоха есть эпоха революции, явилось не столько ощущением своеобразия происходящих в России перемен, сколько страстью к "смене знаков". Едва ли не общепринято, что эта черта - верный признак именно революции как полного, увлеченного отрицания.
Большая часть россиян, приемля перемены, ощущала их как возвращение к естественному состоянию и воссоединению с миром. Подобная "реакционность" есть не менее очевидный признак глубокой революции: люди соглашаются на великие потрясения лишь во имя торжества "естественного права", "разума", "нормальности" над учреждениями, верованиями, запретами и отношениями, потерявшими свой прежний смысл и ставшими нелепым анахронизмом.

В этом отношении чрезвычайно полезно вспомнить корневое значение слова revolutio из старого социально-астрономического словаря - возвращение тела из неравновесного положения, в котором оно оказалось благодаря внешним возмущениям, на прежнюю устойчивую позицию, на свойственную ему орбиту.
Мы вправе отнестись к переживаемому Россией историческому моменту как к результату сложного взаимного сочетания двух революционных циклов. Первый - это эпоха великой российской революции (1917-й - конец 80-х гг.). Второй - это современная революция (конец 80-х - конец 90-х гг.).

У Октября не могло быть будущего

При обращении к длинному циклу (1917-й - конец 1980-х гг.) становится очевидно, насколько само понятие великой российской революции осложнено разными клише.

Во-первых, название "Февральская" локализует ее во временном пространстве. Последующие события выскальзывают из-под ограничительной календарной дефиниции и льнут к октябрьской развязке, заставляют разыгрывать большевистский переворот в телеологической ретроспективе: "от Февраля к Октябрю" не может не означать "от Октября к Февралю". Забывается, что у революции как предельного воплощения социальной стихии не бывает "станции назначения".
Во-вторых, любое последующее определение ("буржуазно-демократическая", "демократическая") закрепляет ограничительное толкование. Первая фаза социальной революции отторгается от всего последующего. Дробление процесса по принципу идеологических предпочтений растворяет драму революции в крошеве трагикомических сцен.

"Революция - это блок", - повторял Жорж Клемансо, которому выпало завершить эпоху 1789 года. Чтобы понять революцию, необходимо вдуматься в ее единство.
1917 год соединил в себе два классических образца - крестьянскую революцию ранней модернизации и городскую революцию индустриальной эры. Потребности крестьянской страны ориентировали на повторение 1789-го, динамика российской революции сближала ее с 1848-м. Гражданская свобода не устояла перед стремительностью экономической катастрофы и перед социалистической доминантой общественных устремлений (красный флаг использовался Временным правительством как государственный символ, "Рабочая Марсельеза" - как национальный гимн)*. Революция соскользнула в радикальную фазу Октября. Присущие большевизму эсхатология, социализация и милитаризация, доведение революции до крайности и превращение гражданской свободы в свою противоположность отнюдь не являются чем-то исключительным.

Действительной исторической новизной стала невиданная мощь прагматического и идеократического государства. Прагматизм обеспечивал использование всех возможностей удержания власти, идеология - последовательное использование власти для реализации утопии. Радикальная фаза революции оказалась не преходящим эпизодом, необходимым для закрепления ее главных освободительных начал, но отправной точкой создания системы новых ограничений общественной эволюции.
Развитие революции приняло причудливый, обманчивый и необычайно сложный характер. В фазе термидора большевики заменили военный коммунизм нэповской "самотермидоризацией". Ответом на потребности бонапартистской консолидации государственного порядка стали сталинская диктатура и патриотический поворот середины 30-х гг. Ожидания реставрации получили управляемое воплощение в послевоенном национально-государственническом апофеозе и традиционалистской стилистике "застоя".

Но на самом деле эти замены, ответы и воплощения были попыткой обмануть историю. Россия не знала ни термидора, ни бонапартизма, ни реставрации как стадий революции, как различных систем осуществления власти или типов общественных отношений, как периодов затухающего колебательного движения, завершающегося относительным примирением, взаимной реабилитацией традиционных форм и новых порядков. Предпосылкой нового общественного компромисса является признание неотчуждаемости гражданских свобод, автономии личности, частной собственности, права распоряжаться своим трудом.
Октябрь, напротив, определил смысл нового строя как полную противоположность не только Старому порядку или капиталистической эксплуатации, но и самой стихии человеческого существования, наделенной множественными и неуправляемыми смыслами. Он мог лишь победить или погибнуть (отсутствие гибели приравнивалось потому к победе). В идеологической самотождественности, в преемственности политических институтов, экономической политики и культурных стереотипов чудился признак небывалой всемирно-исторической силы: ведь "ничего подобного в ходе других революций не наблюдалось".

Сегодня очевидно, что именно в силу этого различия у революций прошлого было историческое будущее, у Октября его быть не могло. Его подлинные исторические завоевания состояли в технической модернизации, урбанизации, социальной мобильности и образовательном росте. Архаизм марксистского проекта, попытавшегося удержать общество от соблазнов современной цивилизации и вернуть его к первобытной простоте "золотого века", приходил в растущее противоречие с социальным прогрессом, с полуосознанной тягой к свободе. Государственная модернизация не могла утолить общественной жажды к естественному развитию.

Продолжение следует

-----

*- Б. Колоницкий. Февральская? Буржуазная? Демократическая? Революция...// Неприкосновенный запас. 2002. ? 2, с. 84.

Назад

Наверх