Туризм	18/2/2008

Ван Гог в Арле

Галина СОЛОВЬЕВА

На эту тему я наткнулась вроде бы случайно. Я просто поселилась в ней, а она, как пирожок в "Алисе", призывала: "Съешь меня!" В центре Прованса, в старинном аббатстве, знакомом многим европейским переводчикам, мне вручили ключ от комнаты-кельи и шифр, позволявший в любое время входить в библиотеку, где над книжными стеллажами нависали неимоверной толщины и древности дубовые балки.

Внизу, в квадрате монастырского двора, раскинулся сад с фонтаном, журчавшим день и ночь. И фонтан, и алое пламя иудиных деревьев, и расположение клумб что-то напоминали.

Бродя под августовским солнцем, меж римских руин и магазинчиков, забитых разной туристической дребеденью, я то и дело натыкалась на поразительно знакомые уголки. Загадка "дежа вю" решилась внезапно: в проходе между стеллажами мне вдруг привиделся старик в больничном халате - ни дать ни взять картина Ван Гога "Больница в Арле". На мысленном экране я стерла ряды книг, столы с компьютерами, и части головоломки сомкнулись. Передо мной была та самая больница, ставшая началом крестного пути для Винсента Ван Гога.

Пути пешком всего минут пятнадцать: вокзал в Арле, куда художник прибыл 20 февраля 1888 года, маленькая гостиница на улице Кавалерии, где он поселился по приезде, мастерская - в том самом желтом доме на площади Ламартина, 2 - и, наконец, та самая арльская богадельня, преддверие зарешеченной камеры в монастырской лечебнице для психически больных в Сен-Реми.

Арль, залитый солнцем, грязноватый и живописный, - последний город, где Ван Гог работал в полную силу, где он был как никогда счастлив. Но именно здесь, в Арле, рухнули его надежды когда-нибудь добиться успеха, здесь ему было суждено познать человеческую низость, предательство, равнодушие.

Слишком уж кругом прекрасно

Нетрудно восстановить основные вехи. Он с первого взгляда влюбился в эти места. Арль предстал перед ним, похожий на японскую гравюру "под ослепительным как снег небом". Даже неумолимый мистраль, дувший с завидным постоянством, не мог заставить его отказаться от работы на пленэре. "Рисовать на ветру очень трудно, но я вбиваю в землю колышки, привязываю к ним мольберт и работаю, несмотря ни на что, - слишком уж кругом прекрасно".
Снег сошел, и началось буйство цвета: снежная вязь миндальных деревьев, бело-розовая пена яблонь и груш, затем буйство абрикосовых и персиковых садов, лиловые поля лаванды, созревшие хлеба оттенка старого золота и, наконец, осенний багрянец арльских виноградников (мотив единственной картины, которую художнику удалось продать при жизни).

"Я работаю, как бешеный, - записывает Ван Гог. - Сейчас цветут сады, и мне хочется написать провансальский сад в чудовищно радостных красках.
У меня еще никогда не было такой замечательной возможности работать. Природа здесь необыкновенно красива! Везде, надо всем дивно синий небосвод и солнце, которое струит сияние светлого зеленовато-желтого цвета..."

В письмах к брату Тео неистовая всепоглощающая радость работы постепенно разбавляется горечью заметок об обитателях Арля.
"Чтобы содрать с меня подороже, хозяева уверяют, что я со своими картинами занимаю больше места, чем остальные постояльцы - не художники. Я, со своей стороны, доказываю им, что живу в гостинице дольше и трачу больше, чем рабочие, проездом ночующие в ней. Нет, из меня они больше не вытянут ни су.

...я снял правый флигель, состоящий из четырех комнат. Снаружи дом выкрашен в желтый цвет, внутри выбелен, много солнца.
Через год я буду совсем другим человеком. У меня будет свой угол и покой, которого требует мое здоровье.

Здешний торговец красками сам грунтовал для меня холсты, но он так ленив, что я решил все выписывать прямо из Парижа или Марселя и отказаться от его услуг - терпение мое лопнуло (пока он грунтовал мне холст... я успел написать две картины на негрунтованном холсте).
Если бы только я ел хороший крепкий бульон, я сразу пошел бы на поправку, но, как это ни ужасно, я у себя в гостинице ни разу не получил того, чего хотел, хотя просил самые простые блюда... Все это мелочи, но из-за них-то у меня и не налаживается здоровье.

Приезжих тут безжалостно эксплуатируют, но местных жителей нельзя осуждать за это: они почитают вроде как своим долгом выжимать из чужаков все, что можно...
Целую неделю я тяжело и непрерывно работал - писал хлеба на самом солнцепеке. Итог: этюды хлебов, пейзажи и эскиз сеятеля - вспаханное поле, лиловые комья земли, на горизонте голубой с белым сеятель, а за ним невысокие спелые хлеба.

Надо всем этим желтое небо и желтое солнце... когда я возвращаюсь после такого сеанса, голова у меня настолько утомлена, что если подобное напряжение повторяется слишком часто, как было во время жатвы, я становлюсь совершенно опустошенным и теряю способность делать самые заурядные вещи.
Небрежность, беззаботность и лень местных жителей не поддаются описанию, каждый пустяк превращается тут в проблему... На почте ко мне придираются за то, что я посылаю тебе слишком большие рисунки, которые трудно доставить в сохранности.

Мне случается по нескольку дней ни с кем не перемолвиться словом: открываю рот лишь для того, чтобы заказать обед или кофе. И так тянется с самого моего приезда.
Они (дамы из местного борделя - Г.С.) считают мои полотна "плохо написанными", сплошной пачкотней. Словом, милые потаскушки боятся себя скомпрометировать - вдруг над их портретом будут смеяться. Ей-богу, тут недолго и в отчаяние впасть - я ведь чувствую, что мог бы кое-что сделать, будь у людей побольше сочувствия.

...несмотря на одиночество, у меня нет времени думать и копаться в себе; я работаю, как машина по изготовлению картин. Надеюсь, что эта машина теперь уже не остановится...
Край добряка Тартарена нравится мне все больше и больше - он становится для меня новой родиной".

Заслуживаю право на внимание

В сущности, художник от земляков Тартарена хотел совсем немного. Чуточку внимания, быть может, сочувствия. Он вовсе не предполагал, что они кинутся раскупать его картины, - о нет. Но, может, в сонном провинциальном городке просто некому было заметить Ван Гога?

Вовсе нет: как раз в ту пору в Арле совершается громадный поворот, местная интеллигенция и буржуазия изучают Прованс, возрождают язык, тратят немалые деньги на заказы художникам. Результат можно видеть в местном "краеведческом" музее: там плотно висят мещански добропорядочные творения, художественная ценность коих тяготела бы к нулю, кабы не вызывающая улыбку наивность их авторов. Ван Гог знал о местных культуртрегерах, бывал на их акциях.
"...Мистраль и другие - представляют собой литературно-художественное общество. Они пишут по-провансальски, а то и по-французски подчас недурные, а подчас и просто отличные сонеты. Если фелибры когда-нибудь перестанут не замечать меня, они все побывают в моем домике.

...любя Прованс не меньше, чем они, все-таки считаю, что заслуживаю право на внимание с их стороны".
Увы, право на внимание он заслужил совсем у других людей - у представителей местной медицины. "Ко мне заходил господин Рей с двумя другими врачами - решили посмотреть мои картины, - пишет художник. - Они чертовски быстро уразумели, что такое дополнительный цвет".

Боюсь, они "быстро уразумели" другое: перед ними сумасшедший, фанатик. Однако фанатик вполне здраво оценивал невеселые перспективы тех, кто ищет пути обновления:
"Наше время - эпоха подлинного и великого возрождения искусства; прогнившая официальная традиция еще держится, но, по существу, она уже творчески бессильна; однако на одиноких и нищих новых художников смотрят покамест как на сумасшедших; и они - по крайней мере, с точки зрения социальной - на самом деле становятся ими из-за такого отношения к ним".

Окончание следует

Назад

Наверх