Туризм	17/12/2007

Венеция Томаса Манна

Дмитрий ТРАВИН

Турист, введенный в заблуждение заголовком этой статьи, будет жестоко разочарован, пытаясь бродить по Венеции в поисках следов Томаса Манна. В отличие от героев наших предыдущих очерков - Тинторетто, Коллеони и Палладио, - немецкий прозаик с Венецией практически не связан. Однако одного из своих главных героев - Густава Ашенбаха - он отправил умирать именно в Венецию. Случайно ли?

Уходящий город

Порой говорят, что Венеция - мертвый город, что из него разбегаются люди, а старые потомственные венецианцы перебираются на материк - в Местре. Говорят порой, что Венеция - это пышное увядание, что штукатурка на ее стенах осыпается, а всех получаемых от туризма доходов не хватает для поддержания в должном состоянии города, построенного там, где ничего строить вообще нельзя. Говорят, что Венеция со временем погружается в море и наступит миг, когда воды лагуны станут плескаться у стен Святого Марка, а вместо пока еще бродящих по площади ленивых, сонных, апоплексических голубей станут качаться на аквамариновых волнах жадные энергичные мускулистые чайки.

Говорят, говорят, говорят... В принципе, все, что говорят, верно. В Венеции можно найти множество признаков ярко выраженного умирания. Политическое величие прошлого никогда не вернется, новые дома никогда строиться не будут, и лишь гондолы - узкие, черные, пышные, как гробы, - изо дня в день, из года в год неизменно снуют по мертвым, зажатым в камень каналам.

Смерть, смерть, смерть... Не поэтому ль и несчастному Ашенбаху волей его создателя довелось отправиться в мир иной из этих божественно-несчастных мест?

Прочтя много лет назад "Смерть в Венеции" Томаса Манна, автор сих строк не обратил внимания на место действия. Даже побывав первый раз на берегах лагуны, я не почувствовал в городе никакого веяния смерти. И это при том, что, хотя дух мой в ту поездку укрепился, плоть пострадала.

Засмотревшись на купола, я оступился, подвернул ногу и оставшиеся до отъезда дни передвигался, в лучшем случае, на манер Паниковского. Тогда это казалось простой случайностью, но во время второго визита, когда вновь случилась беда, мысль о танатосе стала постепенно овладевать сознанием.

Непереваренная свобода

Вот так и бедняга Ашенбах. Жил себе в Мюнхене, пописывал умные книжки, не жаловался вроде на здоровье, приехал в Венецию - и с копыт. Впрочем, так ли все просто здесь было на самом деле?

Бедой, сразившей Ашенбаха в Венеции, стала страсть. Любовь, пробужденная красотой и энергией юного мальчика. Трудяга-стоик, любимейшим словом которого было "продержаться", поэт, воспевший тех, кто работает на грани изнеможения, он вдруг увидел, как выглядит сама жизнь - простая и беззаботная, игривая и легкая. Прекрасная именно своей свободой от любых условностей, сковывающих человеческое общение. Влюбленный Ашенбах засиделся в Венеции, не сбежал вовремя от надвигавшейся холеры, и нате вам - помер.

Так что же его убило? Атмосфера Венеции - тяжелая, давящая, впитавшая в себя множество смертей, веками копившихся на островах лагуны? Та атмосфера, из-за сгущения которой он как-то раз действительно бросился на вокзал? Или столкновение со страстью, заставившей вернуться назад, чуть ли не выскочив из вагона отправляющегося поезда? Каков истинный дух Венеции, по Томасу Манну? Чем пахнет он? Смертью или жизнью? Скованностью или свободой?

Чтобы понять это, попробуем сравнить Венецию с Европой. Попробуем выделить то, что отличает этот южноевропейский город от остальных городов Старого света.

В той Европе, из которой мы приезжаем в Венецию, жизнь расписана по минутам. В той Европе мы живем на манер бедолаги Ашенбаха лишь для того, чтобы продержаться. В той Европе господствует классицистическая властная вертикаль ордера. Того самого, который внедрял Андреа Палладио. То есть того, которому Венеция не дала распространиться по свою сторону лагуны и который с тоски расползся в итоге по всем остальным возможным местам мира.

Словом, культура нынешней Европы стройна, вертикальна и хорошо организована. В ней господствует определенность, а потому, попав в любой европейский центр, вы определенно в нем сумеете сориентироваться (если только не страдаете сильным топографическим кретинизмом). Но вот вы приехали на лагуну - и всякая определенность исчезла.
Здесь все сумбурно и неопределенно. Здесь полное царство свободы. Здесь дикая красота города, сложившегося естественным образом и не знающего еще, что такое узкий фрак ордера или церемониал спланированных изначально архитектурных ансамблей. Правил хорошего тона он также не знает. Не знает и правил дорожного движения, поскольку такого рода движения в нем вообще нет.

В Венеции мы сталкиваемся с такой яркой, насыщенной и свободной жизнью, к какой не привыкли у себя дома. От этой неперевариваемой нашими желудками свободы мы перенапрягаемся. От этого заболеваем. От этого умираем... Ну, может, насчет умирания я немного перегнул палку, но, во всяком случае, смерть Ашенбаха в Венеции настала именно от непереваренной свободы и непривычной, поразившей его своей красотой, естественности.
Венеция - не город смерти. Это город жизни, которую наша смертная плоть просто перенести не может.

Жизнь в музее

Можно ли жить в музее? Можно ли жить в Лувре, в Эрмитаже, в Метрополитен? Можно ли жить в Ватикане, если ты не Папа? Можно ли жить в почти музеефицированном храме вроде Собора Парижской Богоматери, если ты не Квазимодо? Можно ли жить в таком месте, которое предназначено не для жизни, а для туристического осмотра? Герой Аркадия Райкина попытался как-то использовать Греческий зал не по назначению - смеху было...

Венеция предназначена вроде бы не для жизни, а для осмотра. Вся целиком. С музеями и храмами. С домами и мостами. С чадами и домочадцами. И тем не менее, в ней живут. В этом "зале" выпивают. И даже закусывают "бычками в томате". А несчастный Аполлон все терпит и терпит.
Народ из Венеции действительно разбегается, но те несколько десятков тысяч, которые там пока еще остаются, - это люди, а не экспонаты. Это в основной своей массе музейные служители. Только не уходящие в шесть вечера со службы, а живущие день и ночь между Тинторетто, Коллеони и Палладио. Венеция, по сути, - единственный в мире музей, предназначенный для непрерывного проживания.

Первые строки этого своего небольшого цикла я написал, достав из сумки ноутбук, прямо на скамеечке, стоящей на обычной венецианской площади. Слева в метре от меня по узкому каналу одна за другой шныряли гондолы (спустя пару дней я и сам с семьей на такой прокатился). А справа играла местная детвора, которую дедушка, сидевший со мной на той же скамейке, вывел на вечернюю прогулку.
Такое, скажете, есть и в Питере, и в Париже? Да, конечно. Но все же не совсем такое. И Питер, и Париж по отдельности приспосабливают для людей и для музеев. Музеи огораживают, а жилую зону благоустраивают так, что она постепенно сохраняет в себе все меньше и меньше истинно исторических черт. В Венеции же все подгоняют именно под музейные стандарты. А потому ты либо живешь в музее, либо сваливаешь на континент.

Старина Ашенбах не смог ни свалить, ни выжить. В итоге умер.

Назад

Наверх