Петербургские страсти	13/6/2007

Прасковья Федоровна // Царственная приживалка

Евгений АНИСИМОВ

Поздней осенью 1723 г. в Петербурге можно было наблюдать редкое зрелище: хоронили последнюю русскую царицу давно ушедшего в историю XVII века. Это были настоящие царские похороны - торжественные и долгие.

Казалось, что время остановилось и, глядя на толпу неведомо откуда появившихся старых боярынь, уродов, старух, монахинь, медленно ползущих к Александро-Невскому монастырю, представлялось, будто бы не было никаких петровских реформ....

Что есть "прохлада"

Хоронили вдовствующую царицу Прасковью Федоровну. В двадцать лет ее - настоящую русскую красавицу, кровь с молоком, статную, с длинной русой косой и здоровым румянцем во всю щеку, из знатного рода Салтыковых - выдали замуж за старшего брата и соправителя Петра I - 18-летнего царя Ивана Алексеевича, человека убогого и слабоумного. Брак состоялся по воле его старшей сестры, правительницы Софьи Алексеевны, которая таким образом желала окончательно перекрыть путь к власти своему сопернику - соправителю Ивана царю Петру. После четырех лет "раздумья", в 1689 году, Прасковья родила пять девочек подряд, из которых выжили трое, в том числе Анна - будущая императрица. Современники, зная о немощи царя Ивана, сомневались в том, что он был отцом девочек, и одни кивали в сторону немца-учителя Иоганна Остермана, а другие указывали на стольника Юшкова - явного фаворита царицы Прасковьи.

После смерти Ивана Прасковья с дочками переселилась из Кремля в загородный дворец Измайлово. К семье брата Петр относился вполне дружелюбно и спокойно - Прасковья и девочки не были ему соперниками, дорога его реформ прошла в стороне от них. Царь не чурался общества своей невестки, хотя и считал ее двор "госпиталем уродов, ханжей и пустосвятов", имея в виду придворную челядь царицы. Двор Прасковьи оставался островком старины в новой России, а Измайлово - райским тихим уголком, где как бы остановилось время.

Теперь, идя по пустырю, где некогда стоял деревянный, точнее, "брусяной с теремами", дворец, который напомнил бы современному человеку декорации Натальи Гончаровой к опере "Золотой петушок" Римского-Корсакова, с трудом можно себе представить, как текла здесь жизнь. Вокруг дворца, опоясывая его неровным, но сплошным кольцом, тянулись двадцать прудов. По их берегам цвели фруктовые сады, оранжереи с тропическими растениями, цветники с заморскими "тулпанами" и виноградником, который даже плодоносил.

Во дворце был маленький театр, играл оркестр, и, как пишет путешественник И. Корб, нежные мелодии флейт и труб "соединялись с тихим шелестом ветра, который медленно стекал с вершин деревьев".

Есть старинное русское слово - прохлада. По Владимиру Далю, это "умеренная или приятная теплота, когда ни жарко, ни холодно, летний холодок, тень и ветерок", привольная, безоблачная жизнь в тишине, добре и покое. Именно так долго жила Прасковья и ее дочери.

В тогдашнем неустойчивом мире царица сумела найти свое место, ту "нишу", в которой ей удавалось выжить, не конфликтуя с новыми порядками, но и не следуя им буквально, как того требовал от других своих подданных Петр. Она отличалась осторожностью, политическим тактом, держалась вдали от распрей той эпохи.
Может быть, отстраненность вдовствующей царицы объясняется ее особой приземленностью, отсутствием всяческих амбиций. Прямо скажем: Прасковья была необразованной и не особенно умной, но достаточно хитрой, с развитым "холопьим чувством" угождать сильному.

Извержение из земного рая

Блаженная жизнь в Измайлово продолжалась до 1708 г., когда Петр вызвал невестку в Петербург и велел ей там поселиться навсегда. Здесь царица и царевны увидели широкую, серую и неприветливую Неву, которая быстро несла к морю свои воды. Она была так непохожа на светлые, теплые речки Подмосковья... Но делать нечего - с царем не поспоришь! Туманы, сырость и слякоть, пронизывающий ветер новой столицы - все это так отличалось от родного Измайлова.

Переезд для Прасковьи совпал с тем временем, тревожным для каждой матери подросших дочерей, когда решается их женская судьба. Между тем Петр решил в корне поменять старую династическую политику, которая строилась на изоляции России, когда сознание исключительности православия не позволяло соединять Романовых с другими правящими династиями.
Петр начал выдавать женщин семьи Романовых за иностранных принцев. В 1710 г. он поставил первый эксперимент: предписал Прасковье выдать одну из ее дочерей за курлядского герцога Фридриха Вильгельма. Царица не возражала, хотя жених ей не нравился. Но она схитрила: оставив при себе любимую старшую дочь Екатерину, отдала на заклание среднюю дочь Анну, которую не очень жаловала. Судьба Анны не сложилась: почти сразу после свадьбы юная герцогиня овдовела, но, исполняя волю Петра, отправилась в Митаву и там долгие годы сидела в жалкой роли безвластной правительницы.

Судя по письмам Прасковьи, она буквально тиранила дочь, была к ней сурова, беспощадна. При этом царица пыталась следить за каждым шагом Анны. Не раз старая царица рвалась сама поехать в Курляндию, чтобы навести угодный ей порядок при дворе дочери. Она то прерывала с дочерью переписку, то требовала, чтобы Анна немедленно, с повинной, явилась к ней.

Неприятности с Катюшкой

Зато всю свою любовь Прасковья перенесла на старшую дочь Екатерину (которую звала "Катюшка-свет"), держа ее при себе так долго, как это было возможно. Екатерина, в отличие от многих москвичей, тосковавших на берегах Невы по обжитой милой Москве, быстро приспособилась к стилю жизни молодого, продуваемого всеми ветрами города. Маленькая, краснощекая, чрезмерно полная, но живая и энергичная, она каталась, как колобок, и ее смех и болтовня не умолкали весь день. Насколько не любила Прасковья среднюю дочь Анну, настолько же она обожала Катюшку, которую всегда держала при себе.
Но в 1716 г. пришлось отдать и Катерину - в жены герцога Мекленбурга Карла-Леопольда, субъекта психически ненормального. Когда стало ясно, что семейная жизнь дочери не сложилась, то главной целью жизни Прасковьи стало стремление вытащить Катюшку домой. В 1718 г. Катюшка родила девочку - Елизавету Екатерину Христину (будущую Анну Леопольдовну), и Прасковья удвоила свои старания.

Здоровье внучки, ее образование, времяпрепровождение стали постоянной заботой бабушки. Ее письма к внучке до сих пор сохраняют человеческую теплоту и трогательность, которые часто возникают в отношениях старого и малого: "Пиши ко мне о своем здоровье и о здоровье батюшки и матушки своей рукою... Да посылаю тебе, свет мой... свои глаза старые (тут, в строчке, нарисованы два глаза - Е. А.), уже чуть видят свет, бабушка твоя старенькая, хочет тебя, внучку маленькую, видеть".
К 1722 г. Прасковья, чувствуя приближение смерти, просит, умоляет, требует, чтобы дочь и внучка были возле нее. Наконец, царица добилась своего - Екатерина с дочерью, оставив супруга, едет к Прасковье, а та нетерпеливо посылает навстречу им записочки: "Долго вы не будете? Пришлите ведомость, где вы теперь? Еще тошно: ждем да не дождемся!".

Жалкая жизнь приживалки

А в остальном... Роль, которую играла Прасковья при дворе Петра, была самой жалкой. Ни о каком ее царском достоинстве даже речи не шло. Она напоминала тех убогих вдов, старух-приживалок, которых бывало немало в домах богатых помещиков: их место - на дальнем конце барского стола, среди толпы полушутов и шутих, приживалок, компаньонок. Когда же в барском доме вдова-приживалка была ненадобна, она скрывалась в своем ветхом флигеле. Там, на отшибе, после всех унижений она отдыхала, тешилась с многочисленными своими приживалками, вымещая скверное настроение и злобу на зависимых от нее людях.

Между прочим, в ее окружении был юродивый Тимофей Архипыч - автор бессмертной фразы: "Нам, русским людям, хлеб не надобен, мы друг друга ядим и тем сыты бываем!" Кто может эту сентенцию опровергнуть?
Хотя Прасковья, по старой традиции, была богомольна, но далеко не безгрешна - ее кровь еще не остыла. В 1703 г. австрийский художник де-Бруин наметанным взглядом ловеласа отметил, что царица-то еще ничего себе: бела, дородна, с гибким станом, обходительна и приветлива к мужчинам. Случайно на глаза посторонних попало зашифрованное письмецо Прасковьи к Юшкову, начинавшееся интимным обращением: "Радость, мой свет!"

У Прасковьи, как и у каждой барской приживалки, были свои деревеньки, ими управлял Василий Деревнин - наглый приказчик, который нещадно обворовывал старуху. Он был уличен и по требованию царицы доставлен в московский сыск, расположенный, между прочим, на Лубянке и в присутствие хозяйки жестоко пытан.
В начале 1720-х гг. Прасковья тяжело заболела. По легенде, перед самым концом она попросила зеркало и долго-долго всматривалась в свое лицо, пытаясь, может быть, разглядеть неуловимые черточки приближающейся смерти... А похороны ей действительно были устроены царские: балдахин из фиолетового бархата с вышитым на нем двуглавым орлом, изящная царская корона, желтое государственное знамя с крепом, печальный звон колоколов, гвардейцы, император со своей семьей, весь петербургский свет в трауре.

Назад

Наверх