Взгляд	5/3/2007

Фиаско русского проекта // Об исторической несовместимости России и русского национализма*

Даниил КОЦЮБИНСКИЙ

Продолжение. Начало в номере за 26 февраля

С сильными сторонами души у русской нации, по версии идеологов Всероссийского национального союза (ВНС), наблюдался явный недокомплект. В то же время перечень слабых черт русского национального характера был не только весьма обширным, но и куда более эмоционально и словесно насыщенным. Однако самым драматичным было даже не это, а то, что все без исключения достоинства русской натуры при ближайшем рассмотрении оказывались "предтечами" ее недостатков.

"Ах, глупые, глупые русские люди!.."

По мнению профессора П.И. Ковалевского, оборотной стороной эзотерических добродетелей русского человека - всечеловечности, мечтательности и духовной синтетичности - оказывалось отсутствие у него "европейской угловатости, непроницаемости, неподатливости", что обрекало "русский славянский ум" на малопрактичность. Депутат-националист П.Н. Ягодынский, выступая с думской кафедры, прямо говорил, что русских надо обязательно "подтолкнуть на дело, и тогда оно пойдет".

"Славянская непроизводительность! - восклицал лидер воронежского отдела ВНС В.А. Бернов. - Как много национального, глубокого трагизма в этом изречении!"

В свою очередь, покорность русского народа самодержавной власти, торжественно воспетая идеологами ВНС, также, как выяснялось, вытекала далеко не из целебного источника. А именно из неумения русских людей свободно и мирно ладить друг с другом, из их склонности к розни. "Одиннадцать веков тому назад наши славяне поехали к варягам за море признаваться, что земля-де наша велика и обильна, но порядка в ней нет: у себя сами не можем его сделать - так придите, мол, вы княжить и володеть нами!.. Что тогда, что теперь мы плохо надеемся на свои силы... Мы разрозненны". "Волевые свойства нашей племенной психики" не только "антигосударственны", но в принципе враждебны "всякому порядку, - отмечал публицист В. Онежский, - нигде народ не испытывает такое отвращение к "праву, закону, общественной морали", как в России". "Заметьте любопытное совпадение, - делился мрачным наблюдением "апостол русского национализма", нововременский публицист М.О. Меньшиков. - В века крепостного права затихла анархия. Она была подавлена, и возможная свобода граждан была осуществлена. С отменой рабства, с развитием т.н. демократии вновь поднимается анархия, и общая свобода печально никнет".

"Гражданское самосознание и сознание своего достоинства у нас слишком еще низки... Это влечет за собою, естественно, недостаточное уважение в другом человеке человека".

По мнению одного из самых известных русских националистов, публициста и депутата II-IV Дум В.В. Шульгина, русская нация в начале XX века представляла собой "население, резко различающееся на две части. Так называемый "народ", в общем, физически и душевно здоровый, но ленивый, невежественный и лишенный одного из существенных элементов культуры - уважения к "чужой" собственности. Другая часть населения, так называемая "интеллигенция", полубольная, вечно всем недовольная (наполовину "нытики", наполовину "бомбисты"), мало способная к практической деятельности", - словом, "смесь дегенеративных эстетов с анархизированными дегенератами".
Порой русские националисты срывались на откровенную брань по адресу "обалдевшего русского головотяпа" (определение Бернова): "Ах, глупые, глупые русские люди, несчастное русское стадо! - восклицал Шульгин. - Значит, дурацкие головы, судьба будет еще хлестать вас по щекам до тех пор, пока не поумнеете".

Разумеется, жестко критикуя русскую нацию, русские националисты делали это не от избытка "национал-мазохистических" комплексов, а ради того, чтобы таким образом пробудить ее: "Наш долг отметить, оттенить еще ярче и правдивее отрицательные стороны наших братьев, дабы надлежащим воспитанием возможно было исправить и вытравить то, что наложено нашими условиями жизни и тысячелетним рабством".
Больше и острее всех о недостатках русского национального характера писал Меньшиков:

"Народ никогда не гибнет от грехов небольшой кучки людей, он тонет лишь в наводнении грехов. Иной раз слушаешь парламентского болтуна, в узком черепе которого играет шарманка: "гнет правительства", "растоптанная свобода" и т.д. Хочется спросить: - ради истины, скажите, препятствовало ли правительство, например, обрабатывать хорошо поля? Однако они прескверно обработаны, - и не только у крестьян, а и у помещиков, катающихся на автомобиле. Мешало ли правительство устраивать фабрики и доводить их до возможного совершенства? Однако фабрик до сих пор немного, и они плохи, причем не было бы, может быть, никаких фабрик, если бы правительство не поддерживало их разными субсидиями. Мешало ли правительство торговать расчетливо и честно? Или священникам вести трезвую и благочестивую жизнь?
<...> Те, что кричат, будто русский народ "задавлен" трудом - или сами лентяи, или никогда не видывали настоящей крестьянской работы. Взгляните, как работают французы, немцы, англичане. Взгляните, как работают даже латыши, чтобы не ходить далеко. Смешно даже сравнивать их труд с обыкновенной, через пень в колоду, возмутительно-небрежной крестьянской работой "с прохладцей", кое-как, лишь бы отделаться.

<...> Вы кричите, что правительство разворовало Россию. Позвольте! Разве народ не тем же занимается, если говорить правду? Разве не во всех сословиях у нас рвут казну и тащат, кто сколько может?.."

Много страны - мало счастья

Главным, на что обращали внимание русские националисты, когда пытались понять причину наличия в русском характере такого количества "отягощений", являлись исторические обстоятельства. Во-первых, пережитки монгольского ига. Во-вторых, постоянная военная угроза. В-третьих, многовековое крепостное право (мы - "дети рабов и рабовладельцев" - писал Ковалевский). В-четвертых, - русские националисты не были бы сами собой, если бы не указали на этот фактор - пагубное влияние иностранцев и инородцев: "Русские бездеятельны, не предприимчивы, вялы, не жизнерадостны, у них нет увлекающей их исторической или национальной страсти, - сетовал Меньшиков. - Все это признак нейтрализации духа, погашения его путем подмесей со всех сторон. <...> Слишком подмешанный народ делается плохим народом, "подстилкою" для более чистых рас".

Наконец, в-пятых, фактором, угнетающе воздействовавшим на русский национальный характер, оказывалось то, что, по мысли русских националистов, являлось едва ли не главным доказательством его исторической состоятельности, - самая крупная в мире держава: "Основное несчастие России в том, что она растянута в пространстве до последнего предела натяжения, до разрыва. Силы великого племени, приложенные к столь неизмеримой площади, в каждой точке сводятся почти к нулю. Именно отсюда наша неспособность ни в одном месте громадной страны развить культуру сильную и богатую... <...> Из необъятного протяжения России вытекает не только общая бедность, но и пестрота страны, отсутствие физического единства, физической целостности <...>, отсутствие морального единства. Самая превосходная политика не даст нам мощи тех наций, что выработались на небольшой территории"; "Россия одна из тех незадачливых народностей, которые слишком широко разбросались - чисто пространственно и утратили в немалой степени цельность своих частей"; "Говорят, большое счастье быть громадной страной: все функции государства обходятся дешевле. Какая-нибудь маленькая Дания или Норвегия величиной с нашу губернию принуждены держать особый двор, дипломатию, армию, флот, крепости и пр. и пр. То ли дело всем губерниям России иметь один двор, одну дипломатию, одну армию и т.д. Не хотят видеть, что маленькие страны, при видимой разорительности содержать полный штат учреждений, ухитряются быть относительно втрое, вчетверо богаче нас. Почему им это удается? Потому что при небольшой территории нет экономической и культурной пестроты. Все сплочены и сильны. Слабых относительно мало, почти нет", - выносил решительный приговор территориальной мегаломании Меньшиков. Ему вторил Ковалевский: "Слишком большое племя и беспредельное пространство - важная основа к безбоязненности соседей и склонность к неподчинению себе подобному (то есть собственной власти - Д. К.), а отсюда нередкие неприятные уроки от сплоченных соседей в виде разорений, пленений и грабежей".
Критический круг замыкался. Главнейшие достоинства русского народа оказывались на поверку "недостатками наизнанку", а их причины - фатально неустранимыми.

В ожидании чуда

Оставалось лишь надеяться на чудо. Что идеологи ВНС и делали. Чудо это они именовали "национальным пробуждением" (в рассуждениях нынешних приверженцев русской национальной идеи тоже речь идет об "энтузиазме", "пассионарности" и прочих факторах, которых в реальности нет, но которые во что бы то ни стало необходимо обрести ex nihilo).
Порой вожди ВНС выражали уверенность в том, что пробуждение уже началось: "Русский народ сам по себе не жесток и не изувер. Он забит, он угнетен, он апатичен, он не смел, он осторожен, он нерешителен, он безличен, он недоверчив, - но это было. А ныне русский народ просыпается со всеми своими добрыми славянскими качествами. В добрый путь!"

Пассажи такого рода, однако, были единичными.
Ясно, что такая "эмоционально шизофреническая" доктрина делала весь идейный продукт "малосъедобным" и очень уязвимым для внешней критики. Увлечь такой системой фраз широкие слои образованных классов (за исключением русских обитателей Западного края, обреченных в ту пору быть русскими националистами, так сказать, по определению), не говоря уже о массах народа, было практически невозможно.

Продолжение следует

* - Подробнее об этой проблеме см. также: Коцюбинский Д.А. Русский национализм в начале XX столетия. Рождение и гибель идеологии Всероссийского национального союза. М.: РОССПЭН, 2001; Коцюбинский Д. А. Утопия русского консерватизма: на примере партии "Всероссийский национальный союз" (1908-1917) // Философия и социально-политические ценности консерватизма в общественном сознании России (от истоков к современности). СПб, 2004. С. 79-105.

Назад

Наверх