Взгляд	26/2/2007

Александр Мильштейн - Борис Хазанов: Час у Короля

Недавно один русский писатель пришел в гости к другому русскому писателю. Дело было в городе Мюнхене. Хозяин выставил бутылку грузинского вина, гость включил диктофон. И они поговорили. О том о сем, о разных вещах. Ничего такого особенного.

Однако же опубликовать запись этого разговора посчитал бы за честь для себя любой печатный орган в Европе.

Потому что один из собеседников был Борис Хазанов - живой, слава Богу, классик, автор бессмертной повести "Час короля". Книги, которая, как я полагаю, только по недоразумению не вошла до сих пор в обязательную школьную программу. Мало на свете литературных произведений, которые с такой отчетливостью исследуют, как участвует в поведении человека странное чувство, большинству знакомое лишь понаслышке: чувство личного достоинства.

Не каждому дано написать такую вещь. Невозмутимая, невеселая мудрость, слышная в каждом слове, оплачена опытом фантасмагорическим... Но Борис Хазанов о себе говорит неохотно, мемуарных интервью не раздает. Однако же и на ветер слов не роняет, - так что спасибо Александру Мильштейну и его диктофону.

Случилось так, что я впервые попал в гости к Борису Хазанову, предварительно зная только то, что это - какой-то писатель. Что-то где-то слышал и, кажется, интервью видел в "Литературной газете". Ни одной книги этого писателя я до того момента не читал, чего и не скрывал от гостеприимного хозяина, и не замечал при этом, чтобы его как-то огорчало это обстоятельство.

Дом, хозяин и его жена, атмосфера, которая там царила, - все это было настолько притягательным, что я, унося с собой маленькую книгу в черном глянцевом переплете, немного волновался. Есть писатели, которые больше своих книг. Что, если это как раз такой случай?

Какова же была моя радость, когда, прочитав несколько страниц, я понял, что, если меня еще раз пригласят в этот дом, мне не придется, отдавая книгу, отводить глаза, лукавить, говорить какие-то общие фразы, предназначенные опять же для отвода глаз... Я понял, что открыл для себя не просто настоящего писателя, но очень большого писателя. Пожалуй, такое ощущение было у меня до тех пор только однажды - когда я впервые прочел Набокова.

Книгу я прочел запоем. И уже после этого поинтересовался биографией автора. Все было в такой последовательности: сначала знакомство с самим автором, потом с его прозой, а потом уже - с его curriculum vitae.

Итак: год рождения псевдонима "Борис Хазанов" точно не известен, известно только, что придуман он профессором Воронелем в эпоху самиздата. Известно также, что Г.М. Файбусович родился значительно раньше Бориса Хазанова, а именно в 1928 году. Изучал античную филологию в Московском университете, в 1949 году был арестован, приговорен к 8 годам по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде. После освобождения из лагеря в 1955 году Геннадий Файбусович не мог вернуться на прежний факультет и вообще не имел права жить Москве, поэтому закончил медицинский институт в Калинине (Тверь), пополнив, таким образом, славную компанию русских писателей-медиков. Врачевал в общей сложности 15 лет, из них два года в деревне, а потом в Москве, так что так же, как и его великие предшественники, он был в не меньшей степени врачом, чем писателем.

В Москве работал в больницах, защитил диссертацию. Писал книги. Одну из них я, кстати говоря, читал - еще до того, как попал к нему в гости. Но прошло еще довольно много времени, прежде чем я в один из своих визитов заметил на полке книгу Шингарёва "Необыкновенный консилиум" и вспомнил, что читал ее, когда мне было 7 лет. "Шингарёв" - это другой псевдоним Г.М. Файбусовича. В 1982 г. под угрозой повторного ареста он эмигрировал в Германию. Долгие годы был, пожалуй, самым переводимым на немецкий язык русским писателем. Почти все романы вышли в свет в издательстве DVA, в их числе "Антивремя", "Я Воскресение и Жизнь", "После нас потоп", "Хроника N" и др. Лауреат премии города Гейдельберг "Литература в изгнании". Можно сказать, что до сравнительно недавнего времени Борис Хазанов был больше известен в Германии, чем в России. Правда, в последние годы это положение несколько выровнялось: в издательстве "Вагриус" вышли сборники его прозы "Город и сны" и "Пока с безмолвной девой", роман "К Северу от будущего". Проза и эссе часто выходят в российских "толстых" журналах.

- На мой вкус и нюх - неплохой букет. Но Вас, конечно, интересует другое. Невозможно представить себе, чтобы здесь у нас какой-нибудь виноторговец выставил в витрине бутылки с физиономией Адольфа. Можно удивляться, что кому-то пришло в голову экспортировать вино с Усом. Кстати, так его называл не я один. Я помню, как в мартовские дни 1953 года я однажды оказался на станции нашей лагерной железной дороги, подошел состав с уголовной шпаной, в узком зарешеченном окошке под крышей вагона показалось лицо подростка, и гнусавый аденоидный голос заорал: "Ус подох!"

Вообще же я был поражен, когда, выйдя на волю, узнал, что смерть вождя народов была встречена не всенародным ликованием, а рыданиями. Мне казалось это невероятным. Это было давно. Теперь я не удивляюсь.

- Россия всегда была частью Европы - даже во времена самой злокачественной изоляции. Кое-что, однако, зависит от того, откуда смотреть. Для живущих там - страна вестернизировалась очень заметно. Открылись границы, перестали быть чем-то необыкновенным технические новинки, нет больше очередей, не пахнет мочой в подъездах. Но при взгляде отсюда сближение, скорее, поверхностное. Новые богачи, которые во множестве наезжают к нам и которых легко узнать по вульгарным интонациям и плохому русскому языку, - это, конечно, мнимая Европа, а подлинные русские европейцы слишком бедны, чтобы позволить себе путешествовать.

- Это роман, который называется "Вчерашняя вечность". Я приторочил к нему несколько экзотический эпиграф - цитату из "Исповеди" блаженного Августина, XI книга, гл. 14, по-русски она звучит так: "Настоящее, если бы оно всегда оставалось настоящим и никогда не переходило в прошлое, было бы не временем, а вечностью". Применительно к моему произведению (оно, кстати, имеет подзаголовок: "Фрагменты ХХ века") я эту фразу толкую двояко. Воспоминания о прошлом, будь то история или твоя собственная жизнь, - это квазивечность. Вчерашний день оказывается непреходящим, когда пытаешься в нем разобраться.

- Выступление перед публикой обыкновенно льстит самолюбию писателя, но подчас разочаровывает публику. Авторские вечера и чтения принято называть общением с читателями, но я думаю, что подлинный контакт, независимо от того, как воспринимаются ваши вещи, может быть только индивидуальным. Вообще же говоря, читатель, если слегка переиначить выражение покойного Иосифа Бродского, - это всегда гипотеза. Или, как сказал Тютчев, "нам не дано предугадать, как наше слово отзовется". Отзовется ли вообще?

Сравнить немецкую публику, к которой я все-таки больше привык, с французской мне было бы трудно. Если я скажу, что французы ведут себя более непосредственно, чем сдержанные и несколько скованные немцы, это не будет новостью. Кроме того, Франция - и это тоже не новость - более литературная страна, чем Германия, где, скорее, доминирует музыка. Мои выступления во Франции можно считать удачными. Я не решался, с моим скверным произношением, сам читать свою прозу. В книжном магазине одного южного городка моя повесть "Час короля" была исполнена даже "на голоса" двумя женщинами. С некоторым удивлением я узнал, что вечеру, посвященному моей персоне, придавали политическое значение, как удар по влиятельной в этом городе правой партии.
"Час короля" был написан давно, еще в Москве, и циркулировал в самиздате. Когда эта повесть была напечатана в Израиле (и найдена у меня при обыске), я был вызван для "беседы": не я ли ее автор. Я ответил, что эту повесть - антифашистское произведение - читал, но написал ее не я, а Борис Хазанов. На что человек, не назвавший себя, резонно возразил, что, во-первых, "нам" хорошо известно, кто такой Борис Хазанов, а во-вторых, ясно, какое государство имел в виду автор.

Вы спросили, насколько "универсально" это сочинение. Думаю, что ответить невозможно. Повесть интерпретировали по-разному, и это меня утешает. Произведение, не допускающее многих и разных толкований, обыкновенно бывает недолговечным. Что касается Вашего недоумения, не пора ли, дескать, сделать ее известной у нас на родине, то после крушения советской власти "Час короля" был опубликован несколько раз и в разных изданиях.

- Все мои сочинения если и выходят, то очень маленькими тиражами, так как представляются коммерчески неперспективными. Поэтому они сразу становятся раритетами.

Назад

Наверх