Взгляд	19/2/2007

Шестидесятники // Натан ЭЙДЕЛЬМАН // Чем ночь черней, тем ярче звезды

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ

Натан Яковлевич Эйдельман (1930-1989) был замечательным и в свое время знаменитым советским историком и популяризатором исторической науки. Точнее сказать, он был историком русского свободомыслия.

С учетом того, что активно печататься он начал в 1960-м, в разгар "оттепели", в такой специализации нет ничего удивительного. Звезда Эйдельмана ярко засияла на черном бархате советской ночи, когда небольшой глоток свободы чуть ослабил цензурный гнет, дал возможность публично намекать на несвободу и в итоге вызвал к жизни особую систему иносказаний.

Она базировалась на изучении таких тем, которые были обоснованы в ленинской периодизации: декабристы и разбуженный ими Герцен; Пушкин, певший "тайную свободу"; народовольцы со своим террором. Против этого власти формально возразить не могли, хотя, конечно, чувствовали, что тут что-то не так, что, описывая ту интеллигенцию и традицию ее неповиновения власти, борьбу с цензурой и вездесущим III отделением, постоянно упоминая подонка Булгарина, писавшего доносы, все тайно подразумевают нынешние порядки (ЦК, КГБ, Главлит) и эзоповым языком пишут гадости именно про них. Это была специфическая игра и особый род кодирования, когда публицисты умышленно использовали исторические аналогии.

Полунесвободным людям

Применительно к Эйдельману можно говорить о биографических корнях такого интереса: он родился в семье советского журналиста, арестованного, кстати, в 1950 г. В 1952 г. (в год "дела врачей") Натан Яковлевич окончил исторический факультет МГУ. Естественно, что для еврея-историка высшей жизненной удачей была должность учителя в школе в Орехово-Зуево.

После смерти Сталина он перебирается в Москву, где тоже поначалу работает учителем. И тут начинается "оттепель", начинается "время Эйдельмана". В 1964 г. он защищает кандидатскую диссертацию и быстро становится одним из "властителей дум". 25 книг, изданных при жизни (первая вышла в 1966 г.), сотни статей. Вершина творчества, на мой взгляд, - книга "Грань веков: Политическая борьба в России. Конец XVIII - начало XIX столетия" (1982), посвященная убийству Павла I.

Теперь уже ясно, что труды Эйдельмана о XVIII и XIX веках позволяют понять российскую жизнь и государственное устройство как назад, так и вперед. Ведь мало что изменилось, включая самодурство монархов и подавление гражданских свобод.

В самом начале 1965 г. в "Науке и жизни" появилась работа Эйдельмана "Случай ненадежен, но щедр", посвященная поиску тайных корреспондентов Герцена. Начиналась статья так: "В начале октября 1858 года обычное тогда для российских властей состояние беспокойства на короткий срок достигло следующей, более высокой стадии - переполоха, политического скандала, паники". Причина заключалась в том, что в 25-м номере герценовского "Колокола" в одном из материалов цитировался десяток секретнейших документов, знать о которых могли только "свои". А в них - резолюция царя по поводу встретившегося ему там выражения "гражданственный прогресс". Царь жутко осерчал, и слово "прогресс" запретил употреблять отныне и вовеки.

На этом примере можно понять актуальный публицистический подтекст практически всех сочинений Эйдельмана, их современный смысл: о чем бы он ни писал - о декабристах, о герценовских агентах, даже об убийстве Павла I, - он писал о власти и интеллигенте, который власть обманывает, добывая себе малую толику свободы. Это был вечный "детектив", начавшийся с рождением Империи, с появлением вечно недовольного интеллигента и продолжавшийся в 1960-е, 1970-е, 1980-е годы.

27 ноября 1974 г. в дневнике Эйдельман написал о знакомстве с Натальей Крымовой, женой Эфроса. "Говорит, что моя книжка "Герцен против..." соединила разных полунесвободных людей в разных глухих городах". Полунесвободные люди - главный и самый благодарный читатель Эйдельмана.

Власть и свобода

Все сказанное о бифункциональности (научная статья + актуальный политический подтекст) в полной мере относится, например, к статьям "По смерти Петра I..." (1974) и "Секретная аудиенция" (1985). Добротные исторические исследования: первое - о традиции самовластия, утвержденной Петром I и так навсегда и оставшейся в России/СССР опорной и конституциональной; второе - о встрече Пушкина с Николаем I в Кремле 8 сентября 1826 г. как о встрече Поэта с Самодержцем, унизительной для Поэта попыткой его приручить, поскольку сама встреча - всего лишь идеологическая мера для расширения популярности царя.

Метод Эйдельмана раскрывается тут во всем блеске: тщательный поиск деталей, системное рассмотрение всех версий и свидетельств, их медленное чтение и научная критика, психологическое вживание в характеры исторических персонажей, попытка представить их воочию. А поверх текста - лейттема: Власть и Свобода.
Причем Эйдельмана волновало не только влияние Власти на Поэта, но и Поэта на Власть - сквозной мотив книги "Быть может за хребтом Кавказа" (1990). Один из примеров - В.А. Жуковский, которого друзья называли "представителем грамотности при дворе безграмотном". Научный текст Эйдельман всегда выгибал в сторону актуальности.

В "Секретной аудиенции" (между прочим, впервые статья появилась в декабрьском номере "Нового мира" за 1985 г., т.е., с учетом четырехмесячного цикла подготовки журнала, это была прямая реакция на приход к власти Горбачева) великолепно показана вечная дилемма российского правительства: "Без просвещения нельзя, но и с просвещением нельзя; каким образом сохранить все положительные, необходимые стороны просвещения, но избежать его постоянных спутников: вольности, либерализма, революции - вот коллизия, о которой постоянно размышляли Николай I и его люди". Иными словами, как обеспечить преданность и благонамеренность по отношению к власти, несмотря на весь позволяемый властью либерализм, - вот проблема, которая реально стояла и перед Горбачевым.
Другая проблема - приручение интеллигенции, заигрывание с ней в своих целях, приближение опальных (в "Секретной аудиенции" подсказано возвращение из ссылки академика Сахарова). Эйдельман не отказывает себе в удовольствии привести реплику Бенкендорфа после встречи с Пушкиным 6 июля 1827 г.: "Он все-таки порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно". Перекупка, привлечение на сторону власти явно интересовали Эйдельмана и как историка, и как непосредственного наблюдателя начавшейся в 1985 г. в СССР революции сверху.

Национальный грех?

В самом начале перестройки имя Эйдельмана опять прогремело. В самиздате появился эпистолярий, состоявший всего из трех писем: Н. Эйдельман - В. Астафьеву, Астафьев - Эйдельману, опять Эйдельман - Астафьеву. Под последним письмом стояла дата: 28 сентября 1986 г.

Первым письмо написал Эйдельман. Оно было посвящено позиции Виктора Астафьева по "национальному вопросу", выразившейся в двух его произведениях: во-первых, в рассказе "Ловля пескарей в Грузии", вызвавшем большой скандал на Всесоюзном съезде писателей, инициатором которого была делегация Союза писателей Грузинской ССР; во-вторых, в повести "Печальный детектив".
В повести была фраза: герой изучает лермонтовские переводы с немецкого в пединституте вместе с "десятком еврейчат". Фраза эта Эйдельмана удивила не особенно, хотя он ритуально и воскликнул: "К чему они в рассказе, если ни до, ни после больше не появляются?" Но и без пояснений было понятно к чему. Однако гораздо больше внимания Эйдельман уделил "Ловле пескарей" - рассказу откровенно антигрузинскому.

Вывод Эйдельмана был прост: "Сила ненавидящего слова так велика, что у читателей не должно возникнуть сомнений: именно эти немногие грузины (хорошо известно, что торгует меньше одного процента народа) - в них особое зло и, пожалуй, если б не они, то доверчивый северный народ ел бы много отнюдь не прогнивших фруктов и не испытывал недостатка в прекрасных цветах".
Получив письмо Эйдельмана, Астафьев про грузин забыл сразу, страшно оживился, переключился на евреев и пошел вразнос: "Вы представить себе не можете, - писал он Эйдельману, - сколько радости доставило мне Ваше письмо. Кругом говорят, отовсюду пишут о национальном возрождении русского народа, но говорить и писать одно, а возрождаться, не на словах, не на бумаге, совсем другое дело. У всякого национального возрождения, тем более русского, должны быть противники и враги... В своих шовинистических убеждениях мы можем дойти до того, что пушкинисты и лермонтоведы у нас тоже будут русские и, жутко подумать, собрания сочинений собственных классиков будем составлять сами, энциклопедии и всякого рода редакции, театры, кино тоже "приберем к рукам" и, о ужас! о кошмар! Сами прокомментируем дневники Достоевского".

Эйдельман, названный "противником русского возрождения", ответил Астафьеву так: "В диких снах не мог вообразить в одном из "властителей дум" столь примитивного животного шовинизма, столь элементарного невежества..." Дальше шли разъяснения, что Юровский - не сионист, а большевик, что "наследственный национальный грех" - понятие из "Майн Кампф", и так далее...
Маркс такие дискуссии по национальному вопросу называл: "щупать больной зуб". Эйдельман нащупал его раньше всех, и в результате родился эпистолярий, вскрывший фантомную природу такой химеры, как "единый советский народ". Потом откровения полились потоком, но Эйдельман-то вскрыл гнойник первым. Тянет написать про чутье историка и смелость публициста. Банально, но это именно так.

Назад

Наверх