Взгляд	19/2/2007

Кто учил Вас Пушкину? // Почему невозможна социальная истина

Александр МЕЛИХОВ*

Почему в естественных науках уровень согласия неизмеримо выше, чем в социально-политических? Два экономиста - три мнения. А ведь при всей борьбе школ в физике и биологии прямо противоположные вещи там начинают утверждать лишь в кратковременные периоды научных революций.

Почему же в социальных науках царит перманентная революция? Почему мы видим столь много споров о политике, экономике, обществе, в т.ч. и на страницах "Дела"? Мера либерализма и авторитарности, мера новаторства и консерватизма, мера централизации и децентрализации, мера индивидуализма и коллективизма - все это уж, по крайней мере, не сложнее проблем той же квантовой механики или популяционной генетики. И все-таки люди примерно одного интеллектуального уровня и близкой культуры веками не могут прийти к согласию...

Может быть, дело не в сверхсложности социальных проблем, а в неустранимых изъянах (они же достоинства) нашего мышления?

Картонный танк - на Нобелевскую премию

Но как же их, эти изъяны, преодолевают в точных науках? Да так же, как везде, - закрывают на них глаза и изгоняют несогласных, только делая это неизмеримо более тонко и завуалированно. Ведь именно точные науки привели меня к убеждению, что человек руководствуется не разумом, а фантазией и что доказанных утверждений просто не бывает, а бывают только психологически убедительные. Так обстоит даже в математике. Только там это разглядеть очень трудно под огромным слоем рациональных цепочек.

В философии это гораздо очевиднее, а в литературе совсем очевидно. Доказательства никакого нет, а есть психологическое внушение посредством какого-то зачаровывающего образа, убивающего скепсис.

Конечно, наука стремится создать истинную модель мира. Но эта модель строится по тем же законам, что и панорамы в музеях военной истории: на первом плане бревно, настоящее бревно, его можно потрогать; чуть подальше картонный танк, до него уже не дотянешься, но бревно было настоящее, а потому и танк кажется настоящим. А еще дальше вообще идет полная живопись - какие-то холмы, леса, дым, фигурки солдат...

Так и наука: начинает она со знакомых каждому бытовых предметов, которые и составляют арсенал первичных аналогий: твердые камешки, волны на воде, облака... А когда дело доходит до предметов, которых никто не видел и никогда не увидит, - до каких-нибудь атомов, электронов, - их тоже начинают моделировать по образу и подобию шариков, волн, облаков... И не нужно думать, что кто-то видел атомы или электроны благодаря каким-то хитроумным приборам, - ученые видят лишь некоторую картинку и теоретически домысливают причину, которая могла бы такую картинку породить.

На карте - личное счастье

Вот теперь мы и приблизились к ответу на вопрос, откуда возникают неустранимые разногласия в самых элементарных социальных вопросах. Причина этих непримиримых интеллектуальных разногласий заключается в том, что в естественных науках модели выбираются из соображений их практической эффективности, а при выборе моделей социально-политических люди пытаются решить сразу две взаимоисключающие задачи: добиться практической эффективности и выстроить психологически приемлемую воображаемую картину мира.

Тогда как наука, все поставившая на практическую эффективность, выстраивает картину мира, ужасающую каждого человека со сколько-нибудь развитым воображением, рисуя его случайным, мимолетным, микроскопическим и беспомощным скоплением молекул в бесконечно огромном, бесконечно могущественном и бесконечно равнодушном космосе.
С тех пор, как пришли в упадок религиозные грезы, люди начали искать утешения в грезах социальных. И ненавидеть тех, кто у них это утешение отнимает. Отсюда и проистекает тот совершенно немыслимый в естественно-научных дискуссиях эмоциональный накал: на карте стоит не какая-то там прогностическая достоверность, а именно личное счастье.

Цивилизованное человечество, в принципе, давно разделило эти функции - познание и утешение. Поиски практической эффективности оно предоставило науке, а функции утешительные передало религии, социальному прожектерству, искусству (перечислены по степени убывания чарующей силы). И лишь в социально-политических науках все еще царит первобытный синкретизм. Мне кажется, секуляризация хотя бы той же экономической науки значительно уменьшила бы противостояние различных школ, а может быть, даже уменьшила их число.
Невозможно получать утешение и эффективность в одном флаконе и в полном объеме - вероятно, для создания синтетической идеологии имеет смысл поискать чего-то компромиссного, пожертвовав частью утешительности в пользу эффективности и частью эффективности в пользу утешительности.

Но ведь каждая разновидность утешительности утешает лишь до тех пор, пока остается монополистической? Да, но обрести монополию способна и компромиссная греза. Ведь в каких-то социальных группах возникает же все-таки согласие относительно того, какая социально-политическая модель является наилучшей, сходятся же как-то славянофилы со славянофилами, западники с западниками, либералы с либералами, дирижисты с дирижистами. Вдумаемся, на чем же основано их согласие.

Где торжествуют либералы

Я думаю, как наука вырастает на базе каких-то элементарных физических впечатлений, так и политические убеждения вырастают из неизмеримо более элементарных и лично пережитых образов, которые и выполняют функции базовых аналогий, - скажем, представление о нации вырастает из образа семьи. Но если базовые аналогии физического мира у всех примерно одинаковы, то базовые образы мира социального могут быть и очень часто бывают прямо противоположными.
Когда мы начинаем рассуждать о достоинствах и недостатках системы всеобщего образования, бывшему мальчику из интеллигентной семьи представляется примитивная училка, вдалбливающая ему Пушкина и Ньютона, в которых сама мало что смыслит, а деревенская девочка, дошедшая до столичной доцентуры, растроганно вспоминает какую-нибудь Марью Петровну, без посредничества которой она никогда бы даже не услышала этих имен.

Ну и, конечно, к числу таких базовых предвзятостей принадлежат суждения авторитетов, усвоенные в возрасте тотальной некритичности к мнению старших. Затем каждый запасается базовыми аналогиями внутри своей профессии: биологи черпают их в наблюдениях за животными, физики - за двигателями внутреннего сгорания, милиционеры - за преступниками, преступники - за милиционерами...
В итоге, рассуждая вроде бы об универсальных социальных вопросах, каждый в скрытой форме решает свои личные психологические проблемы, стремясь в завуалированной форме либо выразить кому-то свою личную признательность, либо свести свои личные счеты, а собственных личных друзей и личных врагов навязать миру в качестве всеобщих.

Какой же согласованный критерий возможен там, где каждый пытается возвести личные психологические интересы в ранг объективного закона?
Есть, правда, некие универсальные качества человеческой природы, но и они слишком часто лишь разобщают нас. Так, например, каждый из нас, сталкиваясь с людьми, имеющими возможность причинить нам какую-то неприятность, неизбежно испытывает тревогу, а следовательно, и раздражение, порой доходящее до ненависти. Но робкий мальчик, выросший в благополучном квартале благополучной страны, сталкивается с опасной силой лишь в лице полицейского, а потому более всего на свете ненавидит полицию (государство, выражаясь расширительно). А другой точно такой же мальчик, выросший в хулиганском квартале, где может ударить, а то и пырнуть ножом каждый встречный, при виде полицейской формы, наоборот, с облегчением переводит дыхание (приобретая базовые впечатления для анализа государственной монополии на применение силы).

В итоге либеральные воззрения способны распространиться лишь там, где значительная часть населения видит для себя главную опасность не в бандитах, не в хулиганах, не в жуликах или относительно законопослушных ловкачах, а в государственных службах: их разнузданность должна производить более сильное впечатление, чем разнузданность индивидов.
Сегодня либералы очень часто обвиняют государственные службы в том, что те пытаются монополизировать не только право на насилие, но также право на мошенничество и присвоение чужой собственности. Однако если госслужбы на этом непохвальном поприще сумеют заметно опередить частную инициативу, тем самым они более чем кто-либо послужат успеху либерального дела: либерализм торжествует там, где средний гражданин боится чиновника больше, чем соседа.

Не знаю, достаточно ли ясно я выразился. Попробую еще раз: торжество либеральной идеи будет невозможным до тех пор, пока государство в своей разнузданности не сумеет оставить общество далеко позади. Кому в этом состязании пожелать успеха (чиновным или нечиновным гражданам), решайте сами - в любом случае эта победа может быть только временной. Конкурирующие социальные группы рано или поздно объединяются против сильнейшего, а потому, в конце концов, проигрывает тот, кто слишком долго побеждает.

-----

* - Мелихов Александр Мотельевич - писатель, кандидат физико-математических наук, заместитель главного редактора журнала "Нева".

Назад

Наверх