Взгляд	25/12/2006

Шестидесятники // Станислав Шушкевич // Физик без лирики

Дмитрий ТРАВИН

Михаил Горбачев подал в отставку ровно 15 лет назад - 25 декабря 1991 г. Это стало последней точкой в долгой истории СССР. Союз скончался не под пером "беловежских зубров". Он был обречен по многим причинам. Но при этом у "последней точки" были своя история и свои причины.

Беловежская пуща

Вернемся еще на два месяца назад. 20 октября 1991 г. в Ново-Огарево Горбачев в очередной раз попытался склеить "растрескавшийся сосуд" с помощью проекта союзного договора. Белорусский лидер Станислав Шушкевич выступил очень жестко, отметив, что под видом конфедерации Кремль вновь протаскивает старый Союз. Затем не менее жестко выступил Борис Ельцин. Президент СССР послушал, после чего резко встал и вышел.

Это был серьезный конфликт. Хитрый узбекский лис Ислам Каримов не на шутку огорчился. Восток ведь - дело тонкое. А тут ссора, резкие движения... Мирите нас с Горбачевым. И тогда Ельцин с Шушкевичем пошли мирить.
В этот момент и определился ход ближайших действий республиканских лидеров. Шушкевич знал, что при общем распаде всех хозяйственных связей Беларусь стоит на грани топливной катастрофы. Впереди зима, а союзный центр ничего уже не определяет. Горбачев еще может предлагать решение общих вопросов, но в вопросах частных - тех, от которых зависит жизнь людей, - он больше не игрок.

В общем, здесь было не до "лирики", с помощью которой сегодня объясняют порой важность сохранения Союза. От властей, желающих контролировать ситуацию, требовалась жесткость. В Беларуси тогда все только и твердили Шушкевичу: иди, мол, к Ельцину, тащи его к нам, будем здесь договариваться. И вот когда два лидера остались, наконец, наедине, Станислав Станиславович приступил к переговорам: для нас, Борис Николаевич, была бы большая честь встретиться с Вами в Беловежской пуще. А уж какая там охота!..
Ельцин согласился. Позднее позвонил и сказал: еще Кравчук на встречу просится. Решили отложить дело до декабря, чтоб украинский лидер успел пройти через объявленные уже на тот момент президентские выборы.

Никаких эпохальных решений вроде бы не намечалось. Во всяком случае, с белорусской стороны. Но решать пришлось, поскольку быстро выяснилось, что сохранение иллюзии Союза мешает договариваться тем лидерам, которые уже и так обладают реальной властью. Проще говоря, чтобы Беларусь зимой не замерзла, требовалось вместо бесполезных слезниц, отправляемых в союзный центр, заключать конкретные договора напрямую.
Для СССР в этой конфигурации места уже не было. В Беловежской пуще не ликвидировали Союз, а, напротив, вместо фактически уже распавшегося Союза стали выстраивать новые международные отношения.

Без попов и марксистов

Сегодня Шушкевич рассказывает обо всем этом очень просто - без пафоса исторической личности, но и без попыток каким-то образом оправдаться за содеянное. Рассказывает, как о будничной антикризисной работе. Ведь таковой, собственно, и была встреча в Беловежской пуще.

Кажется, власть вообще не сказалась на манере поведения этого человека. Встретив Шушкевича на небольшой конференции в Вильнюсе, я сразу стал на ходу (в самом прямом смысле этого слова) донимать его вопросами, и Станислав Станиславович не заметил, как зацепил вдруг ногой шнур, протянутый телевизионщиками через проход. Шнур вылетел вместе с розеткой. Шушкевич засмущался, присел на корточки и стал прилаживать конструкцию на место. Можно ли представить себе в такой позе, скажем, Ельцина? Или хотя бы молодого парня, дослужившегося до уровня менеджера средней руки?
Похоже, в Шушкевиче сидит еще в какой-то мере простой белорусский крестьянин-работяга. Тот, каким был его дед Петр. Во всяком случае, руки у него чисто крестьянские, ассоциирующиеся, скорее, с лопатой, чем с клавиатурой компьютера. Но во всем остальном он тот, кем и является на самом деле, - физик, профессор, в прошлом зав. кафедрой и проректор Белорусского госуниверситета.

Более того, хотя еще в 1989 г. на первых относительно демократических выборах народных депутатов Шушкевич пошел в политику, он и по сей день остается по манере, скорее, профессором, интеллектуалом, нежели осознающим свою важность национальным лидером. Возможно, связано это с тем, что во второй половине 50-х, когда люди, впоследствии названные шестидесятниками, формировали свои воззрения на общество, Шушкевич занимался исключительно наукой.
От политики отвратила мать, заметившая, что все ее друзья - борцы за правое дело - кончили жизнь в Сибири. Да и судьба отца, отсидевшего с 1936-го по 1948-й годы, говорила о многом.

Даже в 1988 г., когда страна уже начинала бурлить, он ничего не знал, скажем, о возникновении Белорусского народного фронта. Чуть ли не в шутку согласился стать кандидатом в депутаты. Но когда партийная номенклатура принялась на него наезжать, разозлился всерьез. И всерьез пошел в политику.
По собственному его выражению, больше всего Станислав Станиславович не любил попов и марксистов-ленинцев. Попов - с тех пор, как в 1952 г. на похоронах деда Петра с трудом найденный священник напился до неприличия. Марксистов - с тех пор, как, будучи председателем минской организации общества "Знание", Шушкевич обнаружил, что именно "бескорыстные пропагандисты-идеологи" постоянно клянчат себе дополнительную оплату лекций.

Это его собственное объяснение нелюбви выглядит весьма убедительно. Но все же думается, что дело не только в пьянке и корысти. Многие советские "профи" по определению недолюбливали людей, специализирующихся на демагогии. В основном, более чем заметных в обществе марксистов-ленинцев. Но порой и не слишком бросавшихся в глаза попов.
Впрочем, в ряду "попов" было одно исключение. И именно это исключение во многом определило к началу перестройки политическое лицо Шушкевича.

Момент истины

Для этого несколько запоздалого шестидесятника моментом истины стал теплый июньский день 1974 г., когда временно работавший в Ягеллонском университете сорокалетний минский физик Станислав Шушкевич услышал сразу несколько выступлений тогда еще неизвестного миру краковского епископа Кароля Войтылы. Никто не мог знать, что пять лет спустя он станет римским папой. Но слова священника уже тогда западали в душу.

В католический праздник Божьего тела процессия верующих медленно шла по Кракову, время от времени делая остановки и слушая своего пастыря. Войтыла говорил об университете, в котором теперь нет основы основ - факультета теологии. Говорил о самом наболевшем, о том, как власти попирают все святое, о том, как страдают образованность и религиозность. Люди слушали и рыдали. Для простого советского человека, не думавшего, что в "соцстране" можно ставить вопросы подобным образом, это все тоже стало истинным потрясением.
Шушкевич бывал за границей и раньше - в Югославии. Видел товарное изобилие, ездил по стране. Даже в "капстрану" вроде бы попал, хотя этого до сих пор точно не знает (как-то раз на рыбалке со словенскими коллегами перешли какую-то речку, неплохо половили, а под конец те вдруг говорят: "Да, в Италии и вправду лучше клюет"). Но ни югославские шмотки, ни "итальянский" клев не произвели такого впечатления, как слова польского епископа.

В дальнейшем была еще работа в ГДР, где удавалось посмотреть западногерманское телевидение. Постепенно мир оборачивался иной своей стороной.
А в это время Союз медленно, но верно шел к своему распаду. Судьба его определилась задолго до 25 декабря 1991 г. Для украинцев и белорусов важнейшим моментом стала катастрофа в Чернобыле.

В конце апреля 1986 г. Шушкевич как квалифицированный физик быстро определил, что в "природе" произошли какие-то существенные изменения. Повышенный уровень радиации показал - налицо серьезный выброс. А по направлению ветра легко обнаружилось, где именно это все случилось. Требовалось бить во все колокола, но власти предпочитали молчать.
30 апреля у себя на кафедре он организовал пункт проверки на радиацию. Вместо того чтобы принимать надлежащие меры, горком партии устроил профессору нагоняй. Весь маразм власти проявился здесь в полной мере. Профессиональный партработник пытался доказать профессиональному физику, что ничего особенного не случилось.

После Чернобыля с этой властью Шушкевичу было уже не по пути.
Став в 1989 г. народным депутатом, он сразу вошел в межрегиональную группу, где собрались демократы. Впрочем, объясняет он этот свой выбор, скорее, не с политических позиций, а с профессиональных. "Одни депутаты пили там водку, а другие работали. Я сам, конечно, не трезвенник, но чтобы так пить..."

Работа была предпочтительней. В 1990 г. он стал первым зампредом Верховного совета Белоруссии. А в сентябре 1991 г. - уже после путча - главой государства.

Во власть и обратно

Станислав Шушкевич оказался исторической фигурой, в общем-то, случайно - не строя сознательно политическую карьеру. Он легко вошел во власть и легко из нее вышел, вернувшись к скромной частной жизни. Но за недолгий срок своего правления Беларусью этот представитель поколения "физиков и лириков" повел себя по модели, шестидесятникам чаще всего не вполне свойственной. Шушкевич принял жесткое и конкретное решение, предпочтя спорное и тяжелое дело красивым, но бесполезным словам о сохранении Союза, столь часто произносившимся тогда самыми разными людьми.
Шушкевич как бы вышел на миг за пределы своего поколения, но затем, естественно, вернулся обратно. Он не смог удержать власть. Да, возможно, и не отдавал вполне себе отчета в том, какие силы придут ему на смену.

Впрочем, нынешние "силы" и нынешнее насилие - это уже наша забота. Шестидесятники сделали что могли. А что не смогли, должны сделать другие.

Назад

Наверх