Взгляд	23/5/2005

Вертикальная горизонталь // У города есть День. А смысл?

Даниил КОЦЮБИНСКИЙ

Надвигается очередной День города. И о Петербурге опять будут много говорить. Будут делать комплименты его вечно юной, неколебимо божественной красоте и неодолимой силе духа его жителей.

О Петербурге в последнее время вообще говорят очень много. Даже слишком много. Петербург - модная тема. Ему льстят, о нем брюзжат, его ненавидят, на нем зарабатывают очки.

И чем круче вздымается гора пустопорожних слов о Великом городе, тем глубже скрывается истина. Истина, заключающаяся в том, что сегодня, на рубеже столетий, Санкт-Петербург оказался в самой настоящей исторической ловушке, которую уготовил себе сам.
Петербург заблудился. Перестал понимать самого себя. Кто он такой и что он такое? "Окно в Европу"? "Город трех революций"? "Культурная столица России"? Или, может быть, криминальная? Или пивная? Или же город, где каждый камень знает президента Путина? Или же Петербург - нечто большее, чем текущая производная от Великой России и ее бесконечных державных потребностей?

Город на все эти вопросы ответить не может. Или не хочет. Грандиозное прошлое томит его своей невозвратимостью, настоящее кажется тягостным безвременьем, а будущее зияет черной пустотой.
Налицо вполне гамлетовский диагноз: "Порвалась связь времен". Для того чтобы ее восстановить, необходимо, в первую очередь, обрести ясное, очищенное от пропагандистской коррозии и официозного грима представление о собственном прошлом. Ведь достоверное историческое знание - это фундамент, без которого невозможно ни построить прочного, достойного настоящего, ни спроектировать великого будущего.

Когда был основан город на Неве? И сколько ему лет на самом деле? Казалось бы, ответ очевиден: 27 мая 2003 года Санкт-Петербургу исполнилось ровно 300 лет. В этом году, стало быть, ему стукнет ровно 302 года. Это первый или, лучше сказать, главный исторический миф, от которого так или иначе берут начало все остальные неправды и полуправды о Великом городе...
Правда о допетровской или, лучше сказать, дороссийской истории Невского края - одного из крупнейших центров североевропейской цивилизации - Российской империи была не нужна. А посему реальную историю реального города решили почитать вовсе не бывшей.

Взорвав укрепления Ниеншанца и раскатав на бревна уцелевшие городские постройки шведского периода, Петр на несколько столетий превратил жителей своей новой столицы и их потомков в геополитических детдомовцев, не только не помнящих своих настоящих родителей, но даже не подозревающих об их существовании.
Но, казалось бы, какая разница - 300, 500, 800 или 1500 лет тому или иному городу? Академическая дискуссия - не более... В действительности это не так. От какого момента город отсчитывает свою историю, таким он видит свой исторический смысл, а значит, и свое будущее.

Если город на Неве основан московским царем Петром в 1703 году - значит, смысл Петербурга изначально в том, чтобы "служить России". Если же город возник много ранее - значит, у него есть собственный, не зависящий от Москвы и даже от России исторический резон...

Ни один город мира не стремится к тому, чтобы обрубить свои исторические корни, искусственно укоротить свой век, дабы стереть всякую память об основателях-иностранцах. Лондон и Кельн, например, не стесняются назвать своими первоначальными строителями римлян, Мадрид - арабов, Барселона - карфагенян. И в этом нет ни грана исторического самоуничижения.

Ибо чем более город древен, чем больше держав и народов он пережил, тем выше его историческая ценность, тем более он самодостаточен, тем более он достоин, подобно "старейшине" всех городов - Риму, считаться "вечным".
Петербуржцы же до сих пор не научились по-настоящему любить и понимать свою историю, видеть то вечное и непреходящее, что есть в их родном городе, независимо от того, как он назывался, каков был его административный статус и в состав какого именно государства он входил на протяжении того или иного отрезка истории.

Один из самых распространенных петербургских мифов - миф о Петре I как основателе городской цивилизации на берегах Невы. Этот миф рождает искаженный взгляд не только на реальные события рубежа XVII-XVIII веков, но и на всю последующую историю Санкт-Петербурга, которая рассматривается как прямая производная от великого деспотического замысла и традиционно предстает в образе неукротимого Медного Всадника. Державный блеск, несокрушимая мощь и несгибаемая воля - вот его основные атрибуты.
Но вдумаемся: разве в этом - то есть в банальном императорском деспотизме - суть петербургского феномена? Разумеется, нет.

Смысл города на Неве в императорский период его истории, как это, на первый взгляд, ни парадоксально, - продолжал оставаться тем же, каким он был на протяжении всех предшествовавших веков. Сама логика места определяла историческое предназначение Санкт-Петербурга: быть точкой пересечения западной и восточной культур. А еще точнее - быть центром распространения европейских ценностей за пределы собственно Европы. Иными словами, быть Европой на самой границе с Евразией.
Царь Петр, стремившийся к распространению на Россию европейского влияния и решивший в этой связи перенести свою столицу на берега Невы, ничего не изобрел и не "умыслил". Он попросту воспользовался геополитическими услугами места, которое испокон веков исправно выполняло эту посредническо-цивилизационную функцию.

Неудивительно и то, что последствия, к которым в итоге привело перенесение столицы российской державы в Петербург, оказались не вполне теми, на которые рассчитывал царь Петр. Вместе с целым ворохом технических и бюрократических знаний через Петербург в Россию стала активно проникать "зараза" европейского вольномыслия.
Именно здесь, в Санкт-Петербурге, российская (то есть деспотическая по сути) модель общественной жизни преломилась сквозь призму европейского сознания, для которого главные ценности - свобода и достоинство конкретного человека, а не абстрактный престиж бюрократической "вертикали".

Именно здесь, на земле, всегда являвшейся органической частью Европы, впервые за все века русской истории "маленький человек" осмелился бросить вызов большой государственной машине.
Роскошно отстроенные столицы, равно как и разного рода "медные всадники" - бестрепетные державные истуканы - случались в российской истории и до, и после ее петербургского периода. Но вот историческая встреча Медного всадника с бедным Евгением могла произойти только на берегах Невы.

Поэтому, когда мы говорим о блистательном столичном дореволюционном Санкт-Петербурге, его собственно имперский смысл все же отходит на задний план. На первый план выходит европейская, гуманистическая составляющая петербургской истории.
Однако по сей день в сознании огромного большинства горожан дореволюционный Петербург - это отнюдь не лаборатория русской свободы. Это, прежде всего, блистательная и воинственная столица крупнейшей в мире империи, призванная стоять так же неколебимо, как и сама держава...

Основной смысл петербургского периода русской истории вовсе не в том, что Россия в эту пору завоевала Кавказ, Польшу, Финляндию и Туркестан, а также научилась делать броненосцы. Смысл в том, что Россия научилась думать. В ней появились целые классы критически мыслящих людей - просвещенное дворянство, затем интеллигенция. Появился феномен инакомыслия, то есть несогласия с официозной пропагандой...
Однако миф о том, что главным смыслом дореволюционного Петербурга являлась его столичность, живет и порождает дальнейшую цепь исторических заблуждений.

С одной стороны, все многочисленные беды, которые обрушились на Великий город в ХХ столетии, начинают казаться следствием того, что он перестал быть столицей.
С другой стороны, главными достижениями города на Неве в этот период оказываются его военно-революционные, а также научно-индустриальные заслуги перед советской властью.

Таким образом, в очередной раз все ставится с ног на голову.
Трагедия Петербурга в ХХ столетии вовсе не в том, что весной 1918 года решением Совнаркома наш город перестал повелевать огромной страной, а спустя еще 6 лет - в интересах насаждения новой тоталитарной идеологии - стал именоваться Ленинградом.

Трагедия в том, что в результате прихода большевиков к власти Невский город оказался полностью отрезан от своей духовной родины - Европы. Трагедия в том, что европейским городом стала повелевать чуждая ему по духу евразийская власть, которая стремилась любой ценой заставить Петербург перестать быть тем, кто он есть, вытравить из него его свободолюбивую душу, превратить в удобный многофункциональный агрегат, выполняющий качественно, а главное, беспрекословно те или иные кремлевские директивы.
Оторвать Ленинград от петербургских корней, превратить первоклассный европейский город во второсортное военно-промышленное поселение не удалось.

Десятилетия унижений и удушений не смогли истребить главного, что хранил в себе Петербург, - чувства собственного достоинства, чувства морального и, что, может быть, еще более важно, эстетического превосходства над поработившей его кремлевской деспотией.
Ленинград оказался своего рода несокрушимым архитектурным диссидентом. Самим фактом своего существования город изобличал советскую систему в ее варварской отвратительности и исторической никчемности.

Отказав городу на Неве в праве на достойную жизнь и свободное развитие, советская власть так и не смогла убедить его жителей в главном. В том, что она, эта система, способна создать хоть что-то столь же прекрасное, как тот город, который возник до нее и который, без сомнения, был бы еще прекрасней, если бы этой жестокой и уродливой системы не было вовсе.
Даже в самые глухие и страшные годы - в годы репрессий, блокады, застоя - Ленинград не переставал быть европейским городом, сохраняющим верность гуманистическим идеалам. Великая ленинградская культура - культура Ахматовой, Зощенко, Хармса, Мандельштама, Шостаковича, Бродского, Довлатова - это своего рода коллективный протест европейски мыслящих и чувствующих людей против системы, запрещающей им свободно мыслить и чувствовать.

Смысл Ленинграда вовсе не в том, что он помогал стране строить коммунизм. Смысл в том, что он сумел сохранить себя и тем самым помог стране, в конце концов, избавиться от коммунистической диктатуры.
Катастрофа, которая постигла Петербург вскоре после крушения коммунистической империи, сродни депрессии, которую переживают некоторые люди после внезапного выздоровления. Например, врачи возвращают слепому зрение, и он вдруг видит, что мир - совсем не такой, каким он представлял его, будучи слепым.

Вырвавшись в 1991 году из тоталитарного плена и вернув себе историческое имя, Санкт-Петербург надеялся на то, что для возвращения в цивилизацию достаточно просто произнести вслух набор правильных слов.
Слов - притом самых правильных - было произнесено более чем достаточно. Жизнь от этого, однако, достойной так и не стала. Возвращение города в Европу оказалось делом непростым, долгим и, самое главное, небезопасным. Особенно учитывая то, что, несмотря на смену идеологических декораций, Кремль по-прежнему стремится держать бывшую столицу в "черном теле" и под гласным полицейским надзором.

Современный Петербург явно устал быть самим собой. Он не хочет больше думать, не хочет выражать свою волю. Он хочет, чтобы его взяли под опеку. Неважно кто - Смольный или Кремль. Лишь бы опека была плотной и убаюкивающей.
Петербургский разум уснул. Можно ли его пробудить? Можно ли скинуть с умственного взора горожан пелену многочисленных мифов? Можно ли вернуть петербуржцам память о том, что они не просто примерные холопы кремлевских владык, не просто обитатели бывшей столицы бывшей империи и не просто чьи-то случайные "земляки", но прямые наследники европейской цивилизации?

Ответ на этот вопрос пока неясен. Точнее, он зависит от самих петербуржцев.
Ясно лишь то, что если петербуржцы не отыщут политическую формулу возвращения в Европу, то связь времен окажется утраченной окончательно.

И нынешний век станет последним в истории великого европейского города, который просуществовал столетия и погиб оттого, что его жители в один прекрасный момент перестали его понимать.

Назад

Наверх