Тема номера	2/8/2004

Клетка для Левиафана // Как обуздать жадное государство?

Андрей Заостровцев

Активное государственное вмешательство может подорвать нормальную работу экономики. Но общество поддерживает это вмешательство. Можно ли обуздать Левиафана, если он нравится народу?

В словарях Левиафана определяют как "морское чудовище, воплощающее зло". В 1651 г. английский философ Томас Гоббс назвал именем Левиафана государство. С тех пор это имя стало нарицательным.

Либералы-рыночники хотели бы посадить Левиафана в клетку - конституционную. Идея такой клетки родилась в голове создателя теории общественного выбора и лауреата Нобелевской премии по экономике (1986 г.) Джеймса Бьюкенена.

Политик: благожелатель или эгоист?

Экономический мэйнстрим (от английского main stream - основное течение) изначально был заражен непоследовательностью в понимании мотивов поведения человека. На рынке, полагали экономисты, действует рациональный эгоист, озабоченный максимизацией собственной полезности. Однако как только этот человек уходит с рынка и становится политиком или чиновником, с ним начинают твориться чудеса. В качестве представителя государства он бескорыстно служит так называемым "общественным интересам".

Укрепилась эта догма о государстве-благожелателе в кейнсианстве (учении английского экономиста Джона Мейнарда Кейнса). В кейнсианстве государство, манипулируя деньгами с помощью фискальной политики, "творит" экономический рост, полную занятость и спасает от кризисов. Кейнсианство стало идеологической платформой "государственников" на Западе, своего рода "теоретической подкладкой" под неудержимую экспансию государства в ХХ веке. Не случайно наши отечественные "государственники" так любят Кейнса, пик влияния идей которого на Западе пришелся на 50-60-е годы прошлого века.

Превращение экономического человека в ангела в случае его перехода из частного хозяйства на государственную службу было напрочь отвергнуто теорией общественного выбора, которая явилась своего рода "реакцией отторжения" кейнсианства западными "рыночниками". Она распространила и на общественный сектор базовую экономическую парадигму, согласно которой индивиды - эгоистические и рациональные максимизаторы полезности.

Эта теория отвергает воззрение на государство как на беспристрастного блюстителя благосостояния людей. Проводимая бюрократической системой политика есть не выбор "благонамеренного деспота", а конечный результат взаимодействия множества рациональных эгоистов - избирателей, политиков и бюрократов.

Причем политики - не просто ретрансляторы воли проголосовавших за них избирателей, а бюрократы далеко не всегда следуют "заказам" политиков. У них есть собственные групповые интересы, которые они реализуют за счет разбухания общественного сектора.

Таким образом, государство рассматривается в том числе как инструмент перераспределения богатства в пользу политиков, бюрократии и связанных с ними групп интересов, что нацеливает его на максимизацию собственных доходов. Этим фактом, например, объясняется рост доли бюджетных расходов в ВВП.

Этот рост действительно впечатляет. Так, в США в 1913 г. государственные расходы составили 1,8% ВВП, тогда как в первой половине 90-х годов ХХ века "съедали" уже одну треть ВВП. Еще в 1937 г. в Швеции они равнялись 10,4% ВВП, а в 1996 г. составили 64,7% ВВП. В этой связи встает вопрос об ограничении аппетита Левиафана. Проблема же заключается в том, как это сделать.

Демократия растит Левиафана?

"Демократия без оков" - это его питательный бульон. Представление о том, что свободный выбор на основе правила простого большинства не угрожает конституционным правам, - опасная иллюзия ХХ века, названная "электоральным заблуждением". Не ограниченная конституцией демократия со временем ставит под вопрос само существование этих прав и, прежде всего, права собственности. Собственности угрожают быстро растущие налоговые изъятия.
Прорыв плотины, сдерживавшей рост Левиафана в XIX веке, объясняет концепция "тирании большинства". Суть ее заключается в том, что переход ко всеобщему избирательному праву означал заметный рост доли бедных избирателей, которые были заинтересованы в социальной помощи и поэтому поддерживали финансирование все большего числа социальных программ через введение прогрессивного налогообложения.

Дальнейший рост общественного сектора связывается с так называемым "эффектом снежного кома". Он вызван тем, что лица, занятые в общественном секторе, получая доход за счет общественных средств, не лишаются при этом избирательных прав. В результате они голосуют за расширение общественных расходов, что ведет к дальнейшему росту численности работников общественного сектора. И далее - по восходящей.
В 1960 г. соотношение лиц, финансируемых за счет налогов и живущих за счет рынка, составляло в Швеции 0,382; в 1990 г. - 1,51; в 1995 г. - 1,83. Российская бюрократия сегодня по своей численности превышает советскую, а по числу обучающихся за счет бюджета студентов на 10 тыс. населения мы вышли на третье место в мире (что не мешает, а, скорее, способствует основательной деградации высшего образования).

Электорат стремится получать побольше благ от общественного сектора, но при этом платить поменьше налогов. Это противоречие нашло свое разрешение в ХХ веке через превращение в норму бюджетного дефицита, который покрывается через государственные заимствования (главное практическое воплощение кейнсианства). В результате открылась возможность снижать "налоговую цену" сегодняшних расходов и переносить ее на будущие поколения.
Несомненно, что такая политика часто пользуется поддержкой большинства и, в первую очередь, поддержкой самого активного пожилого электората. Ведь многие социальные программы ориентированы именно на него, а платить по будущим счетам пожилым людям, скорее всего, не придется.

И, наконец, заметим, что большинство избирателей недооценивают реальную тяжесть налогового бремени. Это так называемая "фискальная иллюзия". Согласно позиции сторонников теории общественного выбора, она создается преднамеренно заинтересованными в росте госсектора политиками и бюрократами с помощью сложной и запутанной системы налогообложения, широкого применения косвенных налогов, которые для рядовых избирателей неразличимы внутри цен товаров.
В итоге рост государства благосостояния оставляет все меньшую долю дохода в собственности зарабатывающих его на рынке граждан. Выход из тупика предлагает конституционная экономика.

Да здравствует фискальная конституция?

Единственное решение сторонники конституционной экономики видят в изменении самих правил игры - распространении конституционных ограничений на фискальную политику (создание "фискальной конституции").

До сих пор сбалансированный или дефицитный бюджет был предметом выбора, зависящего от тех или иных решений, принимаемых в конкретной ситуации. Предлагаемое сторонниками "фискальной конституции" внесение поправки о сбалансированном бюджете есть превращение его в принцип - в правило игры. Еще большее значение придается введению конституционных ограничений в отношении налоговых ставок. В результате этих поправок можно снизить, а затем жестко установить четкий предел для роста общественного сектора, поставить его в условия жестких финансовых лимитов, которые заставят государство вместо увеличения налогов искать пути повышения производительности при оказании общественных услуг.
Первые 150 лет своей истории США придерживались сбалансированного бюджета, пока он не рухнул под напором "нового курса" Франклина Рузвельта. 26 января 1995 г. Палата представителей США одобрила предложенную конституционную поправку, требовавшую достижения сбалансированного бюджета федерального правительства к 2002 г. 2 марта 1995 г. при голосовании в Сенате США этой поправке не хватило одного голоса.

Конституционная клетка для фискальной политики Левиафана - единственная, по всей видимости, возможность снижения бремени государства, хотя построить ее нелегко. Однако даже будучи построенной, она требует эффективной судебной власти, которая не поддается ни доминирующим общественным настроениям, ни давлению политиков и бюрократов.
В ХХ веке такую проверку на прочность не выдержал Верховный суд США, после непродолжительного сопротивления признавший в 1936 г. новый курс Рузвельта не противоречащим конституции. Сегодня под напором социальных притязаний трещит Пакт о стабильности, который, вводя для стран еврозоны ограничение бюджетного дефицита и государственного долга, соответственно, в 3% и 60% ВВП, воплощает в смягченном варианте идеи конституционной экономики.

Назад

Наверх