XX век - век перемен	21/6/2004

Борис Ельцин // Посланник фортуны

Дмитрий ТРАВИН

Фортуна постоянно улыбалась Борису Ельцину, открывая ему удивительный путь к власти, славе, бессмертию. Вряд ли этот жесткий, не слишком умный и властный до самодурства мужик заслуживал такого везения. Но, может быть, его заслужили мы, а Ельцин был лишь инструментом, который фортуна избрала для того, чтобы отвести Россию от края пропасти?

Бульдозер перестройки

На первый взгляд, биография Ельцина очень напоминает биографию Горбачева. И не только потому, что каждому из них довелось возглавить важный этап отечественных реформ. Ельцин - ровесник Горбачева (1931 г. рождения). Он также вырос в крестьянской семье, но не на Ставрополье, а на Урале. Его дед был раскулачен, а отец провел три года в лагерях. По всей видимости, ельцинское неприятие коммунистической системы имело столь же глубокие корни, как и у Горбачева с его двумя репрессированными дедами.

Однако путь наверх у этих лидеров оказался совершенно различным. У Горбачева каждый шаг был выверен, а потому он стал генсеком абсолютно закономерно. У Ельцина, напротив, все было случайно, импульсивно.
Учился он не в Москве, а у себя в провинции и, окончив Уральский Политехнический, стал строителем. В отличие от Горбачева, так никогда и не работавшего по своей юридической специальности, Ельцин 14 лет протрубил на стройке, дослужившись до начальника управления. О партноменклатуре он, похоже, и не мечтал. Даже став зав. отделом строительства обкома КПСС, Ельцин фактически не вышел за пределы провинциальной хозяйственной рутины. Тянул еще семь лет лямку в Свердловске, с кремлевскими небожителями не общался и, возможно, так до сих пор и торчал бы на Урале, если бы не внезапный взлет в середине 70-х гг.

То, что он стал рядовым секретарем обкома, в общем-то, не являлось событием из ряда вон выходящим. Ельцину было уже тогда сильно за 40. Но буквально через год фортуна, наконец, повернулась к нему лицом и дала шанс. Первый секретарь обкома ушел в Москву на повышение и, судя по всему, рекомендовал вместо себя Ельцина. В самом конце 1976 г. тот стал первым секретарем Свердловского обкома КПСС - одного из ведущих в стране. Стал в обход второго секретаря, в обход горкомовских и исполкомовских лидеров. Так порой бывало, хотя и нечасто.
Прямо скажем, карьерный взлет был неплох. И все же... Горбачеву, умело выстраивавшему свою карьеру, в тот момент оставалось лишь немногим больше года до поста секретаря ЦК. Эти люди находились в разных "весовых категориях".

Но прошло еще 9 лет, и в апреле 1985 г., когда новый генсек стал собирать новую команду, Ельцин перебрался в Москву на скромную должность зав. строительным отделом ЦК. Для номенклатурщика 54 лет - не густо.
И вот тут-то фортуна снова ему улыбнулась. Горбачев начал расчистку пространства от старых кадров, и Ельцин вовремя оказался под рукой. Через пару месяцев он стал секретарем ЦК по строительству, а в конце того же года - первым секретарем Московского горкома (МГК) вместо Виктора Гришина, одного из главных горбачевских недругов.

Вот это был уже феноменальный взлет. "Хозяин Москвы" - один из ведущих постов в стране: как старой, так и нынешней. Ельцин в тот момент действительно ухватил фортуну за хвост, но в столь неожиданной удаче крылась для него серьезная опасность. Назначение явно не было одним лишь следствием признания реформаторского потенциала Бориса Николаевича, хотя надо отметить, что на состоявшемся тогда очередном съезде партии речь Ельцина оказалась даже более резкой и яркой, чем речь самого генсека.
Истинной причиной ельцинского взлета было стремление Горбачева нанести мощный удар по "гришинской мафии", вскрыть гнилость старого режима и тем самым создать хороший фон для намечавшихся преобразований. По сути дела, Ельцина не столько вознесли на Олимп, сколько назначили бульдозером, разгребающим завалы. Для подобной, не слишком тонкой работы этот здоровенный мужик с крестьянской хваткой и напором прораба подходил лучше, чем кто-либо другой. Думается, Горбачев тогда не столько видел малознакомого ему Ельцина своим ближайшим соратником (как, скажем, Яковлева или Шеварднадзе), сколько стремился попользоваться им. Кто ж знал, что дело вскоре обернется совсем неожиданной стороной?

Я в канаву не хочу, но приходится - лечу

Полтора года новый московский хозяин лично ходил по магазинам и ездил на рейсовых автобусах, демонстрируя стремление познать сермяжную правду и выкорчевать корни рыночных отношений - тех самых, которые пять лет спустя начал внедрять по всей России. Крутой был левак Борис Николаевич, и недаром, видно, так любил его бородатый Фидель - всемирный символ левых радикалов.

Впрочем, полюбили его тогда и мы. Очень хотелось побыстрее растрясти застойное болото. Хотелось верить в лучшее. В то, что даже фидели эффективнее брежневых.
Казалось, о московском команданте скоро сложат песни. Но уже осенью 1987 г. Ельцин попросился в отставку, причем сделал это в крайне необычной форме, наехав на второго человека партии - Егора Лигачева - и обвинив в его лице значительную часть консервативного партийного руководства. Еще удивительнее было то, что, получив нахлобучку от Горбачева и лишившись своего высокого поста, Ельцин, вроде бы сам решивший "соскочить с паровоза", попал в больницу с сильным стрессом.

Недоброжелатели трактуют данное событие как признак неспособности Ельцина управлять своими эмоциями да и вообще как признак неспособности управлять людьми. Это, конечно, чушь. Как бы мы ни относились сегодня к деятельности первого российского президента, надо признать, что он худо-бедно управлял собой и людьми в течение десятилетия.
Сам Ельцин всегда давал понять, что осенью 1987 г. так испереживался за отчизну, что даже крепкое уральское здоровье не помогло. Но и эта трактовка весьма сомнительна. К тому времени он уже являлся опытным аппаратчиком, а не институткой, склонной к максимализму. Человек, десятилетиями служивший системе, не слишком задумываясь о правдоискательстве, явно был готов к очередным компромиссам и наверняка заключил бы их, если бы счел такой путь для себя оптимальным.

Скорее всего, кризис осени 1987 г. определялся тем, что Горбачев со свойственной ему страстью к интриге бросил своего нового протеже в прорыв, а затем элементарно сдал, почувствовав преждевременность радикализма. Столь разные по характеру люди никак не могли понять друг друга.
Ельцин, видимо, полагал, будто они с Горбачевым станут работать тандемом: один прошибает стену, другой его прикрывает. Соответственно, и просьба об отставке определялась, скорее всего, верой в то, что генсек этим радикализмом воспользуется, дабы с центристских позиций указать консерваторам на опасность утраты динамизма. Роль Лигачева в данном тандеме вообще не просматривалась.

Для самого же Лигачева, руководившего всей кадровой политикой партии, действия первого секретаря МГК КПСС стали явным нарушением субординации. Да и Горбачев видел ситуацию по-иному, нежели Ельцин. Он полагал, что тот своей антиноменклатурной упертостью его просто подставляет. Подобными методами вместе с гришинским наследием можно было закопать всю систему в целом. К тому же генсеку совсем не нужен был популист, способный в деле изыскания всенародной любви заткнуть за пояс самого шефа.
Неудивительно, что как Ельцин, привыкший полагаться на фортуну, так и Горбачев, высчитывавший каждый свой шаг, были шокированы поведением друг друга. Искренняя взаимная неприязнь с тех пор пронизывала каждый их шаг.

Тернистый путь к колбасе

Но самым главным и, естественно, непредвиденным последствием кризиса в высшем партийном руководстве стал взлет популярности "несправедливо обиженного" страдальца. Разнос на пленуме ЦК стал основным залогом его будущего успеха. Фортуна вновь повернулась лицом к Ельцину. Он легко стал в 1989 г. народным депутатом СССР, на будущий год - председателем Верховного совета РСФСР и, наконец, уже в преддверии августовского путча - президентом России.

Можно представить себе, какими глазами смотрел на это восхождение Горбачев, добивавшийся каждого продвижения вперед упорным трудом и тщательно выстроенной интригой. Он был умнее и образованнее Ельцина, немало поездил по миру. И вдруг оказалось, что вся столь тщательно выстраиваемая конструкция власти падала к ногам человека, потолком которого в старой номенклатурной системе должен был бы стать пост зав. отделом ЦК или председателя Госстроя.
Впрочем, высшая справедливость фортуны состояла в том, что именно такой человек, как Ельцин, был нужен стране. Настоящие реформы в России мог провести лишь лидер, плохо осознававший, на что он идет. Лидер, склонный к авантюризму.

Авантюрная натура у Ельцина прет отовсюду, причем сам он нисколько не стесняется это подчеркивать. Вся его юность, описанная в мемуарах, - это сплошная авантюра. В драке перешибли оглоблей нос. Затем гранатой, по которой "юный техник" лупил молотком, оторвало два пальца. Наконец, в походе по лесам он умудрился завести друзей в такие дебри, что группа чуть не померла с голоду, подхватила брюшной тиф и, в конечном счете, лишь чудом выжила.
В дальнейшем Ельцин проигрывался в карты, падал вместе с тяжелой тачкой со строительных лесов, останавливал "сорвавшийся с привязи" кран, тайком покидал больницу по связанному из простыней канату. А о том, как Борис Николаевич падал с моста в реку, была даже сложена целая баллада.

К реформам, которые он впоследствии возглавил, Ельцин отнесся примерно так же, как к "исканиям молодости": сначала делаем, а уж потом думаем. Впрочем, к счастью для страны, в момент очередных исканий реформатор проникся идеями рынка и демократии, что, в конечном счете, определило направление преобразований.
Оказавшись отторгнутым номенклатурой, Ельцин подпал под влияние таких ярких людей, как Андрей Сахаров, Юрий Афанасьев, Гавриил Попов, Анатолий Собчак. Более того, за пару лет, проведенных в демократическом движении, он со свойственным неофиту энтузиазмом отдался иной вере. Его свозили на Запад, дали посмотреть плоды рыночной экономики, и внезапно на месте примитивного популиста, борца с гришинской мафией появился приверженец радикальных реформ, сути которых он наверняка тогда не понимал.

Наверное, в том, что именно "демократические ксендзы охмурили Козлевича", тоже есть элемент везения. Если бы его охмурили тогда националисты или коммунисты-андроповцы, стремившиеся вернуться к истокам, Ельцин лишь продлил бы агонию старой системы, а затем бы канул в Лету, так и не создав ничего путного. Но все же, думается, вероятность подобного поворота была невелика.
На рубеже 80-90-х гг. ни одна идея не могла в голодной стране соперничать по популярности с идеей перехода к рынку. Народ рвался к колбасе и готов был ради нее пожертвовать и великой империей, и всеобщим счастьем. Ельцин как истинно народный вождь, не обремененный абстрактными идеологиями, ощутил необходимость возглавить это движение.

Но путь к колбасе тернист. Не столь уж трудно для такого вождя, как Ельцин, залезть на танк и отсель грозить гэкачепистам. Собственно говоря, все путчисты, вместе взятые, с их трясущимися руками (Янаев), несвоевременными гипертоническими кризами (Павлов) и запоздалыми раскаяниями (Язов) не дотягивали по масштабам личности до одного российского президента. Такой ГКЧП был для Ельцина очередным подарком фортуны. Однако гораздо сложнее оказалось после победы над врагом определить направление дальнейшего движения.

Кто в доме хозяин: я или клопы?

Куда надо двигаться, Ельцин представлял смутно. Да и в "детали" он вдаваться не любил. Вошла в легенду его экономическая наивность. Много наговорил он ерунды, начиная от обещания лечь на рельсы, если цены вырастут, и заканчивая уверением в том, что никакой девальвации не будет, сделанным буквально за пару дней до объявления этой самой девальвации.
Не менее удивительна его кадровая политика. Призывая нас в 1996 г. голосовать за президента сердцем, Ельцин фактически предлагал стране собственную модель поведения. Феноменальная кадровая суматоха ельцинского десятилетия, глубокомысленно трактуемая порой как признак уникального президентского чутья, на самом деле была связана с изменениями сердечной привязанности Бориса Николаевича.

Осенью 1991 г. он сердцем выбрал Егора Гайдара, хотя совсем незадолго до этого сердце лежало к Юрию Скокову - крепкому хозяйственнику отнюдь не рыночного склада. Но прошло какое-то время, и президент сердцем же почуял, что макроэкономистов нужно все-таки усилить крепкими хозяйственниками. В правительстве появился Виктор Черномырдин.
А год спустя, когда Черномырдин был уже премьером, кабинет "укрепился" Олегом Лобовым. Не успел тот перейти в лобовую атаку на рынок, как оказался заменен свежеотставленным Гайдаром. Но при этом Олег Сосковец, близкий сердцу главного президентского охранника, оставался в правительстве "на хозяйстве".

И так было все 10 лет. То появлялся, то исчезал Анатолий Чубайс. Проходили через кремлевские коридоры и правительственные кабинеты всякие олигархи. Наконец, началась чехарда даже с премьер-министрами.
Менять сердечную привязанность бывало сложно. Немало сказано об удивительной страсти Ельцина к Александру Коржакову. Дружба со своим охранником в обычной ситуации дискредитирует лидера, показывает мелкоту его натуры. Но в нашем случае все обстоит по-иному. Для Ельцина это было чем-то вроде боевого братства. Ведь они вместе прошли через два путча.

Лишь один голос мог у президента возобладать над голосом сердца. Когда Коржаков стал (наверняка неумышленно) угрожать его кремлевскому креслу, охотясь за коробкой из-под ксерокса и разрушая столь тщательно выстроенную Чубайсом президентскую кампанию 1996 г., Ельцин решился порвать с тем, кто скрашивал своей верностью одиночество власти. Кто, в конце-то концов, в доме хозяин: я или клопы?
Обычно подобное поведение Ельцина принято называть обостренным стремлением к власти. Но, думается, его добровольный уход из Кремля в самом конце 1999 г. во многом подорвал доверие к подобной упрощенной трактовке.

Президент любил власть, и она любила его. Однако все же власть никогда не была для Ельцина самоцелью. Скорее, импульсивность резких, внезапных действий определялась стремлением сохранить не свою власть, а свою личность. Для человека, не вполне соответствовавшего президентскому посту как по уровню знаний, так и по уровню общей культуры, это был единственный способ выразить себя, доказать самому себе, что ты еще жив, что ты существуешь.
Кроме всего прочего, надо заметить, что Ельцин, запутавшийся в экономике и в кадрах, никогда не был даже по-настоящему решительным лидером, способным разрубить гордиев узел именно в тот момент, когда это требовалось. В данном смысле он очень походил на Горбачева. Но если Горбачев с его рационализмом оказывался в итоге вообще не способен на радикальные решения, то Ельцин все же радикальные шаги предпринимал. При этом действовал он не столько рационально, сколько импульсивно. Под давлением брошенных ему вызовов.

Сделать хотел грозу, а получил козу

Российский президент был убежденным сторонником шокотерапии (причем не только в экономике), поскольку сам мог на что-нибудь решиться обычно лишь под воздействием шокового потрясения. Об этом он, кстати, прямо пишет в своих мемуарах. Такого рода шоком стал, в частности, августовский путч. Шоком стало и вызывающее поведение Руслана Хасбулатова в сентябре 1993 г.
До этого спикер парламента более полугода раскачивал страну своими деструктивными действиями. Ельцин грозился, произносил разгромные речи, апеллировал к народу. Даже провел в апреле 1993 г. специальный референдум о доверии к себе и своему курсу, причем получил на нем отличный результат. Однако ничто не двигалось с мертвого места в экономике. Правительство собачилось с парламентом, а высокая инфляция полностью тормозила всякие структурные перемены, обрекая страну на длительный кризис.
Но как только Хасбулатов перед телекамерами на всю Россию сделал прозрачный намек на пристрастие Ельцина к алкоголю, так сразу же было принято решение о разгоне парламента. Оказалось вдруг, что президент уверен в народной поддержке, готов двинуть к Белому дому армию, готов стрелять по депутатам из танков.
Между августом 1991 г. и октябрем 1993 г. прошло более двух лет. К моменту начала решительных действий Ельцин растерял значительную часть былой народной любви, причем не столько из-за радикализма реформ, сколько из-за своей инертности. В итоге гроза прошла, трупы с московских улиц убрали, а результатами победы никто не воспользовался. "Сделали козу" Хасбулатову - и успокоились. Разогнали парламент - и опять зимняя спячка. Действия правительства Черномырдина в 1994 г. были даже менее решительными, чем в 1993 г., когда ему мешал (или якобы мешал) Верховный совет. И лишь черный вторник октября 1994 г. вновь заставил Ельцина пробудиться.
Перетряхнули правительство с Центробанком, вошли в "стихийный монетаризм" - и снова глубокий сон. Вплоть до парламентских выборов декабря 1995 г. После провала партии власти принял решение - во всем виноват Чубайс. А затем снова отключка до выборов президентских. Перед ними поплясал с молодежью - и в больницу. Как утверждал тогда, не слишком уходя от истины (черный российский юмор), на второй срок президент пошел, не приходя в сознание.
Пришел в него лишь к весне 1997 г. Ударился в младореформаторство. А когда младореформаторов стали топить, снова президента как будто бы и нет в стране. Вроде реформы не ему нужны, а кому-то другому. Неудивительно, что в итоге докатились до дефолта.
Казалось, это уже финиш. Не так плохо было назначенное после дефолта правительство Евгения Примакова, как та атмосфера откровенной паники, в которой Ельцин сдавал власть левым силам. Ведь мы прошли тогда по краю. Евгений Максимович мог в экономических вопросах оказаться совсем не таким здравомыслящим человеком, каким в итоге себя показал. Если бы внутренняя политика у него оказалась подстать внешней, страна могла бы уйти в гиперинфляцию, чего, собственно говоря, и ожидало тогда большинство квалифицированных экспертов.
Осенью 1998 г. Ельцин оказался не способен даже на словесную грозу. И лишь к следующей весне, когда коммунисты, не умевшие понять ни характера президента, ни характера своего народа, удумали сделать импичмент, глава государства воспрянул от шока и сделал левым козу, отправив Примакова в отставку. Народ же при этом безмолвствовал.

Поди туда, не знаю куда

И все же Ельцин - единственный из всех правителей России ХХ века - оставил после себя не бездну отчаяния, не мертвую, выжженную землю, а живую жизнь, надежду, уверенность в собственных силах. По крайней мере, у энергичной, здоровой части страны.
Как такое возможно? Трудно найти во всей его биографии хоть один случай, когда он заслуживал бы похвалы. В решающие для страны моменты Ельцина вела фортуна. А как только она его оставляла, президент вел себя так, что чувство стыда за страну не покидало нас даже за тысячи километров от Берлина, где он, расслабившись, дирижировал оркестром, или от Шеннона, где он, еще больше расслабившись, не смог выйти из самолета. Но несмотря на это, если мы сегодня и можем гордиться Россией, то лишь благодаря тому, что сделано в ельцинскую эпоху.
Вот уж "умом Россию не понять, аршином общим не измерить". Конечно, можно порассуждать о том, что рынок сам пробивает себе дорогу, и по-настоящему-то от Ельцина требовалось лишь сделать первый шаг. Эти рассуждения будут верны. И все же не оставляет чувство, что гораздо больше, чем любые рациональные рассуждения, о феномене Ельцина говорят нам старые русские сказки, в которых именно Иван-дурак, не слишком прилагая к тому усилия, умудряется добыть то, не знаю что. Первый президент России отправился туда, не знаю куда, и добыл то, не знаю что. А потом выяснилось: именно это нам как раз и надо.
Перевернув Россию, Ельцин перевернул и весь мир. Без наших рыночных преобразований все то, что сделал ранее Горбачев, осталось бы лишь колоссом на глиняных ногах. Нищая, озлобленная страна могла возродиться как империя зла, угрожая своими ракетами всему миру. А могла бы по примеру Югославии схватиться в смертельной схватке сама с собой, раздувая чеченский кризис до масштабов всего Советского Союза.
К счастью, все эти опасности уже позади. Они остались в ХХ столетии. Мы прошли над пропастью по лезвию бритвы, и вел нас слепой. Но слепца послала фортуна, и потому мы сегодня - в XXI веке.

Назад

Наверх